Мария Зайцева – Маленькая женщина Большого (страница 9)

Я перевожу взгляд на Валентину Дмитриевну, с материнской нежной улыбкой смотрящую на этих троих. Потом щурюсь на Зевса, которому, кажется, вообще плевать, что там у его дочери и двух мужчин происходит. Он смотрит только на внучку.

И руки его, протянутые к ней, уже не дрожат.

— Дай ее мне, воробышек…

А вот голос подрагивает.

Трогательно так.

И я подчиняюсь.

Аккуратно передаю ему малышку, которая успокоилась уже, только пару раз крикнув в самом начале, чтоб показать всему миру, кто тут, в этой комнате, самый главный человек.

Зевс Виталик берет внучку на руки, неумело, так, словно и не держал никогда младенцев.

— Осторожно, — подсказываю я, поправляя пеленку, — вот так… Под голову. И чуть-чуть. Потом надо отдать мамочке…

— Я чуть-чуть… — покладисто кивает он, не отводя взгляда от малышки, — я просто… Поздороваюсь…

Я отхожу чуть в сторону, чтоб не мешать им.

А сама взгляд не могу оторвать от этой картины.

За моей спиной о чем-то взволнованно шепчутся двое мужчин и одна измученная девушка, рядом стоит и украдкой вытирает слезы стойкая железная леди, за все это время ни разу не давшая слабину.

А передо мной огромный бородатый, пугающе серьезный мужчина аккуратно держит на здоровенных татуированных ручищах новорожденного младенца.

И, клянусь, это — самое нежное и трогательное, что я видела в своей жизни.

9. Снежный плен

— Выпьешь, воробушек?

— Валентина Сергеевна, пожалуйста.

— Чего “пожалуйста”?

— Обращайтесь ко мне по имени-отчеству, мы с вами не переходили на “ты”.

— Ну, по-моему, после того, что между нами было…

В этот момент меня окидывают очень недвусмысленным, очень таким мужским взглядом, от которого становится жарко.

Или это температура у меня? Вполне вероятно, после пробежки по метели в одной мокрой простыне. И, вот честно, лучше бы температура, да.

Поджимаю губы, не желая переходить на предлагаемый панибратский тон. Этот мужлан задолжал мне, как лошадь колхозу, так что нечего тут добряком прикидываться. И делать вид, что все отлично.

Конечно, после успешных родов, все выдохнули, настроение очень лирическое, радостное, и это понятно.

Василиса — само умиление, особенно с ребенком у груди.

Я кошусь на прикрытую дверь в ее комнату, откуда доносятся тихие бубнящие голоса мужчин, судя по всему, имеющих одинаковые права на молодую мамочку и новорожденную девочку. По крайней мере, ведут они себя именно так, Василиса никого из них не выделяет персонально, девочку подержали по очереди оба, и это тоже было невероятно умилительно.

Конечно, первого образа до невозможности брутального Громовержца Виталика ничего из памяти не вытравит, но и парни тоже до слез просто.

Я не могу сдержать улыбку, вспоминая их серьезные, очень торжественные и очень напряженные физиономии.

Как несмело принимал из рук деда малышку здоровенный широкоплечий молчун, как подрагивали в волнении его губы, как судорожно сжимались пальцы, словно хрупкое, самое драгоценное держали. И страшно даже чуть-чуть себя не проконтролировать. Сжать сильнее. Или слабее.

Как ревниво и жадно смотрел на малышку улыбчивый хитрюга. И никакой улыбки в его глазах не было в этот момент. Только волнение. И слезы. Слезы, которых он сам не чувствовал, не понимал, что они по щекам текут…

Как он вздрогнул, когда девочка закряхтела, решив, что хватит уже терпеть и надо показывать, что она — тоже живая. И у нее — потребности.

Прабабушка торопливо приняла из рук взмокшего от напряжения светловолосого парня внучку, покачала, чисто на опыте, на инстинктах вспоминая, как это надо делать правильно.

— Положите ее на грудь мамочке, — сказала я, — пусть попробует найти сосок. А всех присутствующих, — тут я перевела взгляд на самого адекватного из мужчин, надавила взглядом и тоном, — прошу выйти. Еще ничего не завершено.

— Это как? — искренне изумился светловолосый, растерянно глянул на Василису, — еще?

— Молодой человек, когда появится интернет, погуглите, пожалуйста, процедуру родов. Полную, — вздохнула я, — а пока что — на выход.

Никто не двинулся.

Парни, словно привязанные, стояли и смотрели только на Василису, поудобней укладывающую дочь на животе и пытающуюся всунуть между сомкнутых губок сосок.

Я снова посмотрела на Громовержца, поймала его изучающий взгляд на себе, вскинула бровь.

И он все понял верно.

— На выход, — жестко скомандовал парням и, не став дожидаться, пока они отомрут в достаточной мере, просто схватил их обоих за шкирки и вытащил из комнаты. Ловко очень.

Я, в очередной раз удивившись тому, с каким опытом он это проделал, дождалась, пока за мужчинами закроется дверь, и принялась за работу.

Потому что это только кажется, что рождением ребенка все завершается. На самом деле еще море процедур, о которых не снимают в сериалах про счастливых мамочек и сразу же розовощеких и пухлых младенцев.

Вышла из комнаты я лишь через полчаса, оставив прабабушку бдеть рядом с внучкой и правнучкой и приказав звать меня, если что-то будет беспокоить.

По моему опыту, сейчас их ничего особо беспокоить не должно, лежать мамочке и младенцу вместе надо еще какое-то время, я подробно объяснила процедуру.

А потом надо отдыхать.

Всем.

Василиса отлично потрудилась, правильно тужилась, и я не зафиксировала ни одного разрыва. Молодая здоровая женщина, эластичные ткани, все должно восстанавливаться хорошо.

А через пару дней, когда метель утихнет, можно и в больницу. В любом случае, туда надо.

Это я тоже объяснила, но кратко.

Пока что лишняя информация им не нужна.

А вот хозяину дома — вполне пригодится.

Да и разговор, конечно, серьезный назрел.

Потому что я ничего не забыла и забывать не планировала.

Сразу за дверью меня встретили сторожившие у порога парни. И спокойно и задумчиво сидящий в своем кресле Громовержец Виталик. Он вертел в лапе бокал с темной жидкостью и, судя по всему, лечил нервы.

Парням бы тоже не помешало, но тут только опыт поможет.

— Доктор… — несмело шагнули они ко мне сразу с двух сторон. Боже, высоченные какие! Василиса примерно моего роста, рядом с ними совсем малышкой, наверно, смотрится. Я посмотрела на того, кто говорил, очень симпатичного яркого блондина с цветными тату на всех открытых участках тела, — можно, мы…

— Одним глазком… — прохрипел широкоплечий массивный брюнет, с очень темными, взволнованными глазами, — мы не помешаем… Чуть-чуть…

Я глянула на одного, потом на второго…

— Хорошо, — кивнула я, — только мамочке не докучать. Она должна отдохнуть. Сейчас очень важный период.

— Да-да… — торопливо замотали головами оба и, словно хитрые опытные котяры, шмыгнули мне за спину.

А я осталась стоять, как-то сразу почувствовав себя неловко под тяжелым внимательным взглядом Зевса Виталика.

И вот сейчас мне одновременно хочется принять его приглашение, то есть, сесть и выдохнуть, потому что напряженные это часы были.

И получить компенсацию, в первую очередь моральную, за то, что со мной сделали его люди.

Вот только имеет ли смысл ругаться прямо тут, у дверей Василисы?