Мария Зайцева – Маленькая женщина Большого (страница 11)
Я сижу у ее ног, на корточках, не могу взгляда от нее оторвать.
Говорю что-то про метель и про то, как мы попали, а сам понимаю, со всей отчетливостью, стремительно и ясно: это я попал. Я. Хочу ее. Вот такую: испуганную, взъерошенную, неуступчивую. Жесткую даже.
Хочу.
Просто взять ее за ноги и потянуть на себя, сразу сажая на бедра, заставляя вскрикнуть от неожиданности и вцепиться в мои плечи в поисках равновесия.
Хочу растерянности в этих глазах.
Хочу видеть, как меняется их выражение, когда поймет, чего я хочу от нее. И что планирую сделать.
Хочу…
Хочу, чтоб у нее все эти усталые мысли из головы вылетели, оставив только жар. Только желание. Похоть.
Хочу смотреть, как она покачивается на мне, тонкая, хрупкая, такая, что тронуть страшно: вдруг, переломится? И наблюдать, как мой член в ней появляется и исчезает…
Пах ломит внезапной острой тяжестью, и мне приходится сделать над собой усилие, чтоб сейчас же все свои неожиданно появившиеся в башке образы не реализовать в реальности.
Она не понимает, в какой опасности.
Не знает меня.
И это хорошо.
Пусть не понимает.
Себя я сдержу, не животное же.
А вот если будет реакцию жертвы выдавать, то… То все может быть.
Но вообще… Какого хрена я так повелся-то? Не понять теперь. Но повелся. И ведусь.
— И что же делать теперь? — растерянно спрашивает Воробушек, обхватывая тонкими пальчиками колени беззащитным, напряженным движением, — у меня же работа… Пациенты могут быть…
— Да кто доберется-то? — удивляюсь я, и Валентина лишь хмыкает устало.
— Вы не представляете себе…
— Ну… — пожимаю я плечами, даже не желая углубляться и представлять, — кому будет надо, доберутся и сюда. А пока что давай отдыхать, Валентина Сергеевна.
Последнее я произношу с юморком, давая понять, что не такой уж я медведь, как она наверняка решила, и вполне способен запоминать имена. Когда мне это нужно.
— Как именно? — настороженно уточняет она.
Ох, рассказал бы я тебе, как. И показал бы…
— У меня хороший СПА-комплекс тут, — говорю я спокойно, — бани, турецкая, финская, русская… Джакузи. Бассейн большой крытый. — Делаю паузу и бросаю камешек наудачу, — могу сделать массаж. Говорят, я в этом неплох.
Она вздрагивает отчетливо, в огромных глазах мелькает замешательство.
— Эм-м-м… Спасибо. Я бы хотела просто отдохнуть.
— Нет проблем, — я поднимаюсь с корточек, протягиваю ладонь, — пойдем, покажу тебе комнату.
— Я бы сначала хотела посмотреть на Василису…
Киваю и настойчиво предлагаю свою ладонь.
Хочется, чтоб коснулась.
Пусть дотронется, блядь!
Просто дотронется!
И Воробушек, чуть поколебавшись, аккуратно вкладывает свои тонкие пальчики в мою лапу.
Сдерживаюсь изо всех сил, чтоб не сжать, не дернуть на себя, впечатывая хрупкое тело в свою, превратившуюся в горячий камень, грудь.
Прикрываю на мгновение глаза.
Падение. Это падение.
11. Кровать большого медведя
В комнате новоиспеченной мамочки полная идиллия.
Василиса спит, ее дочь — тоже, а ее мужчины, если я, конечно, верно понимаю суть этих тройственных отношений, сторожат их сон.
Темноволосый здоровяк в кресле покачивается чуть-чуть и смотрит, не отрываясь, на малышку, уютно устроившуюся в его лапах.
Умилительно до безумия.
Светловолосый котяра обнимает Василису, так бережно, с такой любовью, что мне даже смотреть на них неловко становится.
Дед малышки лишь заходит в комнату, окидывает настороженно дислокацию хмурым взглядом, щурится предупреждающе на вскинувшегося темноволосого, затем строго — на приоткрывшего один глаз блондина, скользит тепло и ласково по спокойным умиротворенным лицам дочери и внучки…
И выходит за дверь.
А я тихо, надеясь не разбудить мамочку, инструктирую здоровяка, чтоб, я пока в доме, обязательно звали, когда Василиса проснется. И, если малышка завозится, то ее надо положить мамочке на грудь.
Парень кивает солидно.
И снова смотрит на крошечную девочку в своих грубых лапах.
А потом — на тихонько спящую девушку.
И то, что эту девушку сейчас очень даже по-хозяйски обнимает другой парень, вообще никого не тревожит, похоже.
В этом тандеме всем хорошо и уютно. А если так, то кто я такая, чтоб думать о том, что меня, по сути, никак не касается?
Выхожу за дверь.
Зевс Виталик стоит и терпеливо дожидается меня.
— А где ваша мама? — спрашиваю я, решив, что дополнительный контроль не помешает.
В целом, все прошло замечательно, но я, все же, не акушер, и могу что-то не распознать. Первые сутки — определяющие. А мы тут отрезаны от внешнего мира… Короче говоря, я неуверенно себя чувствую.
Хорошо, что с Василисы и ее малышки не сводят глаз, но…
Хочется лишнего контроля. Не помешает.
— На кухне была, — говорит Зевс, — я ее отдыхать отправлял, но мама…
Тут он замолкает, вздохнув тоскливо.
Понятно.
С такой мамой сложно быть Зевсом, да… Учитывая, что для нее ты всегда будешь сладким маминым пирожочком Виталиком.
Ты можешь быть здоровенным, брутальным, зубастым и крайне опасным для всех окружающих зверюгой. Но мама смотрит на тебя и видит мелкого толстенького карапуза, грызущего игрушки. И шебутного упрямого пятилетку со сбитыми вечно коленками. И хмурого подростка в стадии протеста… Короче, понимаю я Зевса Виталика.
У меня с папой те же отношения были.
Вечно стремилась что-то доказать, чтоб увидел уже, что я давно выросла, что я кое в чем и покруче него буду… А он смотрел так понимающе…
Сердце колет привычной болью, которую я так же привычно смиряю.