Мария Вель – Страсть за решёткой. Только для взрослых 18+ (страница 8)

— Он что-то ещё передавал через Виктора?

Давид посмотрел на него и коротко кивнул.

Шрам поднял бровь, чувствуя, как в нём разгорается нечто, похожее на любопытство.

— И что же?

Давид с каким-то фанатичным блеском в глазах произнёс:

— Он больше никогда не хочет вас видеть… Ваш сын сказал, что вы мертвы для него, представляете? Он не хочет видеть собственного отца, того, кто дал ему жизнь! — Он замолчал, переводя дыхание, а затем, словно поражённый откровением, процитировал: — «Горе тому, кто злословит отца своего и не почитает мать свою! Да будет проклят он во веки веков, ибо отверг он корни свои, и да засохнет древо его жизни!»

Шрам снова улыбнулся, но на этот раз в ней промелькнула тень боли.

— Вот как? Интересно… Мёртв для него, значит… Что ж, может быть, это и к лучшему. Мёртвым не нужно платить по счетам. Мёртвым не задают вопросов. Мёртвые не предают… Или всё-таки предают? — Он повернулся к Давиду, и его глаза снова стали холодными и расчётливыми. — Давид, ты знаешь, что делать. Узнай всё. Каждый его шаг, каждое его слово, каждую его мысль. Я хочу знать, дышит ли он вообще без моего ведома. И, Давид… напомни Виктору, что молчание - золото, особенно когда дело касается таких деликатных вопросов. Пусть помнит, кому он служил.

Давид склонил голову в знак согласия.

— Будет исполнено, Сергей Александрович. Как всегда. — С этими словами он сделал шаг назад, готовый покинуть комнату, но вдруг встал, как вкопанный, будто что-то вспомнил.

Шрам снова приподнял бровь.

— Что-то ещё?

Давид облизнул пересохшие губы, и прошептал:

— Я знаю ещё кое-что… очень увлекательное, я думаю вам понравиться то, что я скажу…

Шрам обошёл стол и уселся в него, проводя рукой по красному дереву. На миг, ему показалось, что это дерево пропитано кровью дочери Корнеева. Его пальцы нежно скользили по отполированной поверхности, словно лаская её, а в глазах появилось мечтательное выражение. Он улыбнулся, прекрасная мысль.

— Так что же ещё, я слушаю?

Давид подошёл к нему ещё ближе.

— Корнеев думает, что вы в Латинской Америке, и он направил ищеек, чтобы отследить вас. Он думает убрать вас, не хочет, чтобы вы добрались до сына раньше него, он намерен освободить свою дочь и отомстить за это.

Шрам снова провёл ладонью по красному дереву, представляя, что это действительно её кровь, липкая, вязкая, пахнущая отмщением. Его пальцы слегка сжались, словно он уже чувствовал её жизнь, ускользающую сквозь них. Просто прекрасно, просто прекрасно.

— Он болван, — наконец произнёс Шрам, откидываясь на спинку кресла из такой же красной кожи. — Он думает что я в Америке? Что он может до меня добраться? Если я захочу приехать к сыну, то никакой Корнеев меня не остановит… но вот самого Корнеева, я хотел оставить на сладкое…

Он снова улыбнулся, будто предвкушая пир из трупов и боли. Его глаза горели каким-то нездоровым восторгом, а на щеках выступил лёгкий румянец. Его помощник снова загорелся.

— Убьём и дочь и отца, и её сестру-близнеца? "Ибо гнев Господень истребит всё племя их", — процитировал Давид, его голос звучал как проповедь.

Шрам закинул голову и тихо рассмеялся. Смех вырвался из его гортани - тихий, но оттого ещё более зловещий. Он эхом отдавался в кабинете, заставляя Давида невольно поёжиться, хотя он и был предан Шраму до мозга костей. Смех не отражался в его глазах, оставаясь холодным и отстраненным.

Внезапно, будто по щелчку выключателя, смех оборвался. Лицо Шрама стало непроницаемым. Мимика застыла - ни тени эмоции, лишь холодная, безжалостная маска. Рот сжался в тонкую линию, а брови слегка сошлись к переносице, создавая едва заметную складку между ними. Любой, кто увидел бы это преображение, невольно бы отшатнулся. Но Давид лишь заворожённо наблюдал, расширив глаза и приоткрыв рот. Он невольно облизал пересохшие губы, словно предвкушая откровение, жадно ловя каждое слово, как пёс, ожидающий команды.

Наконец, Шрам произнёс, и в его голосе не было ни капли эмоций, лишь ледяная расчётливость:

— Мы оставим их в живых… они познают такую агонию, прежде чем… — он сделал драматичную паузу, словно давая словам возможность в полной мере проникнуть в сознание Давида, — …прежде чем моя жажда мести удовлетворится.

Глаза Давида заблестели маниакальным огнём. Он почувствовал, как по венам разливается адреналин, подстёгивая его фанатизм.

— "Ибо Господь воздаст каждому по делам его, и гнев Его постигнет нечестивых!" — процитировал он, вкладывая в каждое слово нескрываемую радость. Голос его звучал как проповедь, произносимая с алтаря, наполненная фанатичной убеждённостью.

Шрам медленно кивнул, словно одобряя его рвение.

— Ступай, Давид. И пусть гнев мой освещает твой путь.

Давид склонился в глубоком поклоне, почти касаясь лбом пола.

— Как скажете, Сергей Александрович. Да будет воля ваша превыше всего.

С этими словами он выпрямился и, не поворачиваясь спиной, медленно, почти крадучись, вышел из кабинета. За дверью его шаги стихли, растворившись в тишине коридора. В кабинете вновь воцарился полумрак, нарушаемый лишь тлеющей сигарой и неугасающим огнём мести в глазах Шрама.

Глава 6

Диана проснулась от внезапной, оглушительной тишины. Едва разомкнув веки, она ощутила, как в животе зарождается холодный, липкий страх. Сон словно выдернули из-под неё, оставив в звенящей пустоте. Тошнота подступила в одно мгновение, ядовитой волной окатывая изнутри. Живот скрутило так, будто кто-то с силой завязал его в тугой, неразвязываемый узел.

Тело, не слушаясь, обмякло, и она рухнула с кровати, как подкошенная. Холодный кафель обжёг кожу. Шатаясь, словно пьяная, она побежала в ванную, спотыкаясь о собственные ноги. В голове пульсировала боль, а в горле стоял ком горечи.

Обхватив унитаз похолодевшими руками, она содрогнулась от нового спазма. Из горла вырвался болезненный стон, и её вырвало прямо в воронку. Жгучая кислота обожгла горло, оставив после себя мерзкий привкус.

Слёзы, горячие и обильные, хлынули из глаз, застилая всё вокруг мутной пеленой. Боль пронзала каждую клетку тела, а бессилие сдавливало горло. Она ненавидела его. Ненавидела за этот плен, за эту клетку в которую он её заточил. Ненавидела за эту жизнь, растущую внутри неё, за этот чуждый плод, который пожирал её изнутри.

Обернувшись, она увидела их - ротвейлеров, его верных, молчаливых псов. Их пристальные, немигающие взгляды буравили её насквозь. Уже почти месяц эти тени ходили за ней по пятам, не давая ни на секунду забыть о её заточении.

И всё же, несмотря на ненависть, несмотря на то, что он с ней сделал, в этот момент она отчаянно захотела, чтобы он был рядом. Пусть увидит её состояние, пусть почувствует часть её боли. Именно Ротвейлер зародил в ней эту новую жизнь, так пусть же разделит с ней страдания.

На дрожащих, ватных ногах она поднялась с холодного пола и, пошатываясь, вернулась в комнату. Она была нагой, и кожа всё ещё помнила прикосновения Ротвейлера. На теле ещё пульсировали отголоски его поцелуев, соски горели от недавней ласки, а между ног застыла его сперма, напоминая о близости, которая привела её к этому.

Но сейчас это не имело значения. Она должна найти его, должна заставить увидеть. Пусть увидит, как его ребёнок выворачивает её внутренности наизнанку. Может быть, тогда в его одержимой и безумной душе забрезжит хоть малейший проблеск стыда.

Диана, шатаясь, приблизилась к массивному гардеробу. Её взгляд метался в поисках чего-то, за что можно было бы зацепиться. Пальцы, словно не повинуясь хозяйке, судорожно перебирали вешалки с одеждой, пока не наткнулись на гладкую ткань. Первый попавшийся под руку шёлковый халат стал её спасением. Дрожащие руки с трудом натянули его на измученное тело. Тонкий шёлк слабо согревал её, но не мог унять внутреннюю дрожь.

Диана почувствовала, как к горлу снова подступает тошнота, и, чтобы не упасть, она опёрлась побелевшими костяшками пальцев о холодную поверхность комода. Лицо исказилось от мучительного спазма, губы плотно сжались, пытаясь сдержать рвотный позыв. Несколько долгих мгновений она стояла, борясь с накатившей волной, пока, наконец, приступ не отступил, оставив после себя лишь слабость и липкий пот на лбу.

Собрав остатки сил, Диана сделала шаг к двери и резко распахнула её. Два огромных ротвейлера, словно приклеенные к ней, тут же двинулись следом. Их пристальные взгляды напоминали ей о том, что она находится под неусыпным контролем.

Дом казался чужим и враждебным. Высокие потолки давили, а бесконечные комнаты сливались в один сплошной лабиринт. Мраморная лестница, ведущая на первый этаж, казалась неприступной крепостью. Каждый шаг отдавался болезненным эхом в голове, тело била мелкая дрожь, выдавая её страх и отчаяние.

Диана шла, не зная куда, просто пытаясь выбраться из этого кошмара. Она чувствовала на себе тяжёлые взгляды ротвейлеров, неотступно следовавших за ней по приказу хозяина. Он хотел, чтобы она всегда была рядом, чтобы она принадлежала ему всецело. Но разве можно назвать это жизнью? Разве можно думать о побеге, когда каждый мускул тела скован болью и слабостью?

Токсикоз выворачивал её наизнанку, а ребёнок, растущий внутри, терзал её тело, напоминая о её связи с этим чудовищем. Она чувствовала себя сломленной, раздавленной, лишённой всякой надежды. В таком состоянии ей даже жить не хотелось, не то чтобы строить планы побега из этого проклятого дома.