Мария Вель – Страсть за решёткой. Только для взрослых 18+ (страница 6)

То, что начиналось как месть, как холодный расчёт, вдруг обрело какой-то болезненный смысл. Его семья давно мертва. Мать погибла. Билла нет. Отец… он не считал его семьёй. Но Диана… Теперь она стала для него семьёй. Сама того не подозревая. И не желая.

Он усмехнулся, но эта улыбка была какой-то болезненной, безрадостной. В уголках губ залегла горечь, во взгляде - безнадёжность. Она не хотела. А на что он надеялся? Что она бросится ему в объятия, прощая всё? Глупо. Она ненавидит его. За то, что он с ней сделал. За то, что он сломал её жизнь. Но он не мог иначе. Не мог позволить себе слабость. Не мог отступить.

Дым сигареты застилал ему глаза, въедался в кожу. Он докурил, бросил окурок в пепельницу и снова плеснул себе виски. Алкоголь лишь усиливал контраст между теплом в животе и холодом в сердце. Он стоял у окна, один, в своём кабинете, среди своих трофеев, и чувствовал себя самым одиноким человеком на свете.

Он должен был что-то делать. Планировать. Действовать. Но мысли путались, чувства боролись друг с другом. Желание владеть, защищать, уживалось с виной и страхом. Страхом потерять то, что ещё не успел обрести.

Максим прикрыл глаза, и в голове, словно вспышка, возникло лицо матери, Виктории. Тонкие черты, обрамленные мягкими, тёмно-каштановыми кудрями, такими же, как у него. И глаза… Гетерохромные, как у него, один - осколок застывшего льда, голубой, второй - тёплый, янтарный, словно капля виски. Даже улыбка - светлая, немного грустная - отзеркаливала её. Он помнил прикосновение её рук - нежных, но сильных, пахнущих ландышами и свежей выпечкой. В памяти всплыл вкус её пирогов с яблоками, тающих во рту, и запах её духов, заполнявший весь дом уютом и безопасностью.

Но его мать была другой. Не такой сломленной, не такой жестокой… как он. Она всегда стремилась к добру, к свету. В её голосе звучала надежда, даже когда мир вокруг рушился. А он… Даже до её убийства он чувствовал в себе силу, тёмную, неумолимую. Желание доминировать, подчинять, контролировать - оно жило в нём всегда... наследие отца.

И сейчас… Это стало просто одержимостью. После её смерти. После всего, что отец сделал с ним, чтобы сломать его, вывернуть наизнанку… Он чувствовал, как эта тьма пропитала каждую клеточку его тела, как яд, отравляющий душу. Он стал худшей версией себя.

В его голове эхом раздался её тихий голос, зовущий его по имени. Он ощутил фантомное прикосновение её ладони к щеке, нежное и любящее. Но этот образ тут же рассыпался в прах, сменяясь картиной её лица застывшего навеки - полным ужаса и боли. Вина сдавила горло, не давая дышать. Он чувствовал себя грязным, оскверненным, недостойным её любви.

И он понимал, что сломать себя заново он не сможет. Слишком много боли, слишком много тьмы. Он словно завяз в липкой паутине ненависти и мести, и выбраться из неё уже не было сил. Каждый его поступок, каждое его решение были пропитаны этой тьмой, отравляя всё вокруг. Он был обречён на вечное одиночество, на вечное проклятие. Он чувствовал холод внутри себя, леденящий до костей. Этот холод был сильнее виски, сильнее никотина, сильнее всего на свете. Он был его сущностью, его проклятием, его вечным спутником. И теперь, когда в жизни появилась надежда, крохотная искра света в лице Дианы и будущего ребёнка, он боялся, что этот холод поглотит и их.

Он стремительно подошёл к барной стойке, словно его преследовал невидимый демон. Руки дрожали крупной, нервной дрожью, пальцы не слушались, когда он пытался достать сигарету из пачки. Ему снова необходимо было затянуться, до одури, до забытья, будто это могло бы хоть на миг спасти от этого едкого, разъедающего чувства внутри. Он судорожно чиркнул зажигалкой, и пламя опалило кончики пальцев, но он не почувствовал боли.

Он не мог забыть окаменевшее лицо матери. Её глаза, широко распахнутые в беззвучном крике, навсегда отпечатались в его памяти. Он видел их даже сейчас, в полумраке кабинета, преследующие его, укоряющие. Он помнил вкус её крови на своих руках, липкий, солёный, отвратительный. Он пытался отмыть её, но этот запах преследовал его повсюду, проникал в одежду, в волосы, в кожу. Ему казалось, что он пропитан ею насквозь.

В голове, как заезженная пластинка, снова и снова прокручивалась картина того дня. Он видел, как его ротвейлер, Рэкс, их верный защитник, лежал в луже собственной крови, хрипя и дёргаясь в предсмертных конвульсиях. Из пасти текла кровь, обильная, густая, перемешанная со слюной. Шерсть, обычно блестящая и ухоженная, слиплась в грязные, кровавые комья. Везде, повсюду эта гребанная кровь… Она была на стенах, на полу, на его одежде, в его волосах. Она была повсюду, как символ его сломанной жизни, его утраченной семьи, его вечного проклятия.

Сердце колотилось в груди готовое вырваться наружу. Он ощущал острую, колющую боль в висках, словно кто-то вбивал гвозди в его череп. Дыхание стало прерывистым, поверхностным, словно он задыхался. Он чувствовал, как пот проступает на лбу, стекая по вискам, смешиваясь с солёными дорожками слёз, которые он отчаянно пытался сдержать. Руки покрылись испариной и он с силой сжал кулаки, до побеления костяшек, пытаясь удержать себя от крика, от истерики, от безумия, которое подступало к горлу, готовое вырваться наружу. Он чувствовал, как внутри него разгорается огонь, обжигающий, испепеляющий, пожирающий его изнутри. Это была боль, вина, ненависть, страх - коктейль разрушительных эмоций, который грозил уничтожить его окончательно.

Максим стоял, тяжело дыша. Во рту пересохло, язык стал шершавым, словно наждачная бумага. Он ощущал покалывание в кончиках пальцев, а в коленях появилась слабость. Желудок скрутило в тугой узел, подташнивало. Он судорожно хватал ртом воздух, будто ему не хватало кислорода. В глазах потемнело, и перед собой он видел лишь расплывчатые силуэты.

Ему казалось, что он сейчас потеряет сознание. Нужно было срочно взять себя в руки. Он вцепился руками в край барной стойки, чувствуя, как холодный металл обжигает его кожу. Нужно успокоиться. Ради Дианы. Ради ребёнка. Он не должен позволить прошлому уничтожить их. Он сделал глубокий вдох, затем медленный выдох. Ещё один. И ещё. Постепенно дыхание стало ровнее, сердцебиение немного замедлилось.

Он резко запрокинул голову и издал громкий, хриплый смех. Горло саднило, в глазах защипало от слёз. Смех звучал неестественно, как будто его вырывали изнутри. Он смеялся над собой, над своей жизнью, над тем, как он запутался в собственных интригах. Он ведь хотел сломить Диану, отомстить за смерть брата. Хотел причинить боль её отцу. А что получилось? Теперь он сам не хотел её ломать. Он хотел её защитить. Как же это всё было абсурдно.

Лёгкие Максима горели огнём, словно он вновь выкурил пачку сигарет залпом. Он тяжело дышал, продолжая хвататься за край барной стойки, чтобы удержаться на ногах. Этот приступ слабости, этот наплыв воспоминаний чуть не сломали его.

Дверь в кабинет распахнулась, как от пинка, и в проёме возник Виктор. Лицо его, как всегда, было непроницаемым, будто высеченным из гранита. Серые глаза, острые, как лезвия, скользнули по беспорядку: окурок в пепельнице, мутное дно стакана виски.

— А чего это ты тут смеёшься, Макс? — прозвучал голос Виктора, в котором угадывалась насмешливая заинтересованность. — Куришь? Решил предаться вредным привычкам? Не знал, что ты у нас такой сентиментальный… Или это новая стратегия «выкурить» свои проблемы?

Максим, пойманный с поличным, попытался скрыть бурю эмоций, бушевавшую внутри. Свет от лампы безжалостно высветил его лицо: бледное, осунувшееся, с тенями глубоко посаженных глаз. Он попробовал выдавить из себя что-то похожее на улыбку, но вышло лишь кривое подобие гримасы.

— Просто… захотелось, — прохрипел он, словно слова обжигали горло. — Вспомнил, как раньше… отвлекался.

Виктор хмыкнул, скрестив руки на груди. В его взгляде мелькнула тень иронии, смешанной с беспокойством.

— Что, месть дала сбой? Не смог заставить её плясать под свою дудку? Или, может, "расплата" оказалась не такой уж и сладкой, как ты предполагал? Уж не влюбился ли наш хладнокровный мститель?

Максим резко выпрямился, вцепившись руками в край барной стойки. В глазах его мелькнула вспышка гнева, но он тут же подавил её, пытаясь сохранить остатки самообладания. Он не хотел открывать душу этому цинику, особенно сейчас. Но слова вырвались помимо воли, словно откровение:

— Диана… беременна…

В его голосе сквозила не только болезненная любовь, но и какая-то одержимость, граничащая с безумием. Он произнёс эти слова, словно молился.

Лицо Виктора дрогнуло, как от неожиданного удара. На мгновение в его глазах промелькнуло лёгкое замешательство, но он быстро взял себя в руки, вернув привычную маску непроницаемости. Подойдя к Максиму, он грубо хлопнул его по плечу, как бы возвращая к реальности.

— Ну что ж, поздравляю, будущий папаша. Месть свершилась? — в голосе Виктора сквозило торжество, но в то же время угадывалась тревога. — Идеальный план? Или ты всё же позволил себе заиграться? Только помни, Макс, чем больше ты к ней привязываешься, тем больнее будет падать. И поверь, падать придётся.

Максим опустил взгляд, словно признавая своё поражение.