Мария Ватутина – Генеральская фамилия (страница 5)

Ей жизнь продлили незаметно, Когда превышен был лимит. Она из [и][тэ][эр]-ов скромных, Но, словно Тэтчер, держит стать, А перед сном в очках огромных Муж отражается опять. Он старше был, давно схоронен, Но – фото на стене висит. На фото он – советский воин, Двадцатилетний инвалид. У Балабанова на трассе В июльском первом же бою, Когда весь фронт от взрывов трясся, Он ногу потерял свою. «Вот, где-то здесь», – вздыхал он                                                    длинно, Овражек выбрав наугад, Когда меня та тетя Дина Брала у мамы напрокат. Такое, видимо, раненье, Что о потомстве речи нет. Но бьет до умопомраченья В овраге том духмяный цвет. И я, чужая им, большая, За тети Динину слезу, За эти свечки иван-чая Любую сволочь загрызу. Тепло. И дверь на шпингалете. Резвятся блики над вдовой, Как неродившиеся дети Той – предыдущей – мировой.

Агитбригада

И я внести хотела лепточку Живым курком, взведенным в слове. Летели бортом мы за ленточку. Но кто-то выходил в Ростове. Гуляли, спешившись, по летному. И шли кормою к фюзеляжу КамАЗы с ящиками плотными И прочей фронтовой поклажей. Майор, с которым там мытарились, Кивнул на ящик: «Дальше вместе. А ты-то знаешь, чем затарились?» Ответила ему: «Груз двести». Стрельнул цигарку несерьезную. Кивнул: мол, знаешь, уважаю. И полетели мы по воздуху, До неба мертвых провожая. Из-за обстрелов нас за ленточку Не повезли, в Крыму сгрузили. Но наши дали им ответочку И дальше жили, жили, жили. После стихов и музыки он дрожит. Видимо, разбудили, разбередили. А в амбразуре рта у него лежит Пена и ненависть. – Видел я вас в могиле! Он негодует, сильно его трясет. – Всё, – говорит, – неправда и подтасовка. И отбегает. – Да погоди ты, черт. Что там с тобой такое? Беда? Рисовка? Двор госпитальный бродит, как чайный гриб. В нем пузырится солнце, мутнеют тени. Он возвращается, черным углем горит,