Видимо, боялись, что такую
Не убьешь, не намотав круги.
Сутки с лишним город атакуя,
Убивали девочку враги.
Распахали рынок и высотку,
Мазали по скверам и садам.
Стервенело сыпали, в охотку,
Шли разрывы по ее следам.
Положили девочке на выю
Две ракеты гибельным крестом.
Тот, кто умирает за Россию —
И воскреснет для нее потом.
После реактивного сеанса
Возле тела каменела мать.
Никаким титанам Ренессанса
Это не под силу изваять.
Артис
После боя безупречного
До утра без задних ног
Мой товарищ – птица певчая —
Спит в землянке, как сурок.
Перебита переносица
В прошлой жизни у него.
А во сне он переносится
В эту, что страшней всего.
Где дороги в тесто месятся,
Где суровая родня,
Где сидят двенадцать месяцев
Возле вечного огня.
Кто убитый, кто замученный,
Кто – попавший под завал.
Кто – сегодня за излучиной
Пядь земли отвоевал.
Мой товарищ отсыпается,
Ноль внимания на гром.
Тонкой струйкой осыпается
Сверху стылый чернозем.
Он во сне своем нахрапистом
Снова в праведном бою.
И гремит война анапестом
Колыбельную свою.
Из плена
Улыбаясь слабо – вроде и не рады —
Из каких-то новых завихрений ада,
Где хлебали горе из одной криницы,
Тихие солдаты едут по столице.
Не было могилы, славы, похоронки,
Сразу не вернешься из такой воронки,
Репортер попросит, чтобы улыбались,
А они не могут – горя нахлебались.
Как ночная церковь, светится автобус,
Пленные из ада подняты на глобус,
Светятся дома вокруг многоэтажно.
Как их обменяли, на кого – неважно.
Кто их помнил дома, кроме самых близких?
Кроме военкомов и чинов чекистских?
За стеклом все та же болтовня и гнилость.
Жизнь без них совсем, совсем не изменилась.
«На детской дачке тети Дины…»
На детской дачке тети Дины
Хранятся ворохи газет.
«Народ и партия – едины» —
Висит забытый трафарет.
Сто лет в обед. Седа. Бездетна.
Одна отрада – этот скит. 
