Плачет почти, но не говорит по теме.
Этот донецкий снайпер кровоточит.
Точит его обида с блажным упорством.
Разве ленивый только не уличит,
Не попрекнет судимостью и притворством.
Дело состряпав, в гору пошел следак,
Где-то в Воронеже суд тасовал колоду.
Вышел – и в добровольцы. И он вот так
Дальше пошел трубить за свою свободу.
В смысле уже глобальном – за ДНР.
Он и хотел свободы вот этой справной.
Только обида резью взвивает нерв.
Он и теперь гуляет еще со справкой.
– Нету на свете правды, – почти кричит,
Загнанным зверем смотрит на старый ясень.
Эта недосвобода ему горчит.
Что я им тут читала? Что мир прекрасен?
То́-то его накрыло взрывной волной.
Даже главврач обходит его задами.
Сколько же нужно терпкой любви земной,
Чтобы вкопаться с оптикой за садами
И защищать полгода клочок земли,
И ни гу-гу… ну, разве сегодня только.
Видимо, вирши чертовы подмогли,
В смысле спустить пары, а не в смысле торга.
– Саша, ну жить-то надо, ну как-то, Саш.
Вдруг улыбается пенной улыбкой глыбы.
– В целом-то мир прекрасен.
И он дренаж
Трогает сбоку.
– А за стихи спасибо.
– Где таких набрали их…
Он вздохнул недобро.
Замкомвзвода бил своих
Кулаком под ребра.
Он признался, горько так,
Словно вскрыл болячку.
Он учил своих салаг,
Вдруг впадавших в спячку.
Чтобы больше не тупил,
Не входил бы в ступор.
– Представляешь, я их бил, —
Он признался скупо.
Он давно уже в раю,
Только в госпитальном.
Нес он исповедь свою
В гнойнике фатальном
Не по плацу под Москвой
В томном гарнизоне.
Он, от боли сам не свой,
Нес ее в патроне,
Что оставлен был на край,
Словно миру вестник.
– Что ты, братец, не вскрывай,
Я ж не исповедник.
В бой мальцов не ты бросал,
Как за тушей тушу.
Ты же их собой спасал,
Грех беря на душу.
Зазевавшемуся вдруг,
Заметавшемуся вдруг
Увидавшему, как друг
Взрывом прорешечен,
Надавав затрещин.
Эти ворохи трухи
