Говорить не стала.
Я пошла читать стихи,
Я одно сказала:
– Кто не грешен?.. Я – грешна.
И затрясся густо
Замкомвзвода. Вот она,
Силища искусства!
Мы выступали в летной части
На фоне подуставших «сушек».
Собрали техников ворчащих
И двух старушек.
Все слушались команды зама
По политической работе.
А остальные были, знамо,
Уже в полете.
Но не успели депутата
Дослушать мужики, как строго,
Назойливо, продолговато
Взвилась тревога.
Должна покаяться – струхнула.
Не то чтоб кинулась метаться,
Но смертью, в общем-то, пахнуло.
Не отмахаться.
От нашего репертуара
Остался пшик. Неважно это,
Когда, по сведеньям радара,
Летит ракета.
Стоишь и ждешь, когда пустое
То небо, что надеждой правит,
Своей мозолистой пятою
Тебя раздавит.
Потом тревогу отменили
Тремя сигналами в прокрутке.
Точней, двумя. И все шутили,
Что обсчитался тот, кто в рубке.
Смеялась замполитша Вера,
Хорошенькая, как с картинки.
И золушкиного размера
На ней военные ботинки.
На костылях. В бинтах ступня.
Прошил осколок у Каховки.
Глядит смешливо на меня,
Стишки читавшую в столовке.
Загар, похожий на броню.
Досадует на попаданье.
«А хочешь, маме позвоню,
Когда вернусь в Москву с заданья?
У вас тут есть с роднею связь?
Скажу, жива ее пропажа».
А он ответствовал, смеясь:
«Не-не, она не знает даже.
Мы бережем. —
Он бросил взгляд
На раскуроченную ногу. —
Про это знает только брат».
И я отправилась в дорогу.
Я думала за часом час
Про дагестанского героя,
Который жизнь свою отдаст
Для материнского покоя.
Прощаясь, я ему: «Родной,
Ну, ты орел!» А он с подскока:
«Ведь это же мой позывной…»
Так он признал во мне пророка.
Через час, тишину накаляя,
