Мария Свешникова – #этюдвночи (страница 9)

Зашла в дом, отвернулась от дождя.

Все случится завтра. Или никогда.

UPD. Написано до начала дождя.

Прошлое решило слегка попрыгать, да не рассчитав сил, проскакало настоящее. Так что теперь не сбыться сокровенным мечтам, на их месте поселились другие. То ли из будущего, то ли из чужого настоящего.

Впрочем, ноги завернуты в бинты, живот в броне и готов к чужим приключениям. А они задерживаются до необъяснимого.

От маршеобразного к строевидному человеку ты проходишь незримую границу. Штамп в паспорте ничто перед разностью тощего и толстого.

Ты мгновенно проникаешь в отчужденность потуграничных земель. И им никогда не стать одним целым.

Да и не надо.

Слезы мужчины - одно из самых сложных и важных переживаний, которое было подарено мне в жизни. Позволить себе плакать может только очень сильный мужчина. А если он плачет при женщине, значит доверяет ей.

Черные потоки дождя в темноте бились о черный асфальт и о куртку. Тоже черную.

Люди забились под козырек остановки, прятались под узким навесом метро. Хмурились на табло, не способное определиться, сколько осталось до прибытия автобуса.

Темно-синий пакет не слишком отличался от черного.

Свет был внутри.

- Вы предали меня!

Они частично обернулись на вскрик, но тут же пошли дальше. Будто никому говоря:

- Какая чушь! Что она вздумала городить. Предательство? Что такое вообще это предательство? Разве кто-то может сказать наверняка?

Она перестала слушать. Подошла к окну. Подоконник слишком высок и слишком узок, чтобы сесть на него. Опять ее действия неуместны. Окно было странно похоже на то, что в школьном коридоре, возле которого толстая, некрасивая, никому неинтересная девочка провела все перемены с книжкой.

Иногда она выглядывала на скат крыши второго этажа, мечтала вылезти из окна и лечь там, смотря в небо. Но не осмелилась даже открыть щелку. Иногда оборачивалась в коридор, где одноклассницы занимались своими делами.

Редко, в крайнем случае, они звали ее. Когда им совсем было нечем себя развлечь, или надо было заменить кого-то из временно выбывших по болезни. А она, она каждый раз верила, что ее зовут по-настоящему. Как тогда говорили «взаправду». И каждый раз было больно от предательства, которое и предательством-то не было.

Годами. Так продолжалось годами. Почему она решила, что сейчас что-то изменилось? Разве она перестала быть той толстой некрасивой одинокой девочкой с книгой у подоконника? Почему же должны измениться они?

Надо было всего лишь достать книгу. Ту самую. Единственную, которую она читала годами.

- Ничего не бойся, - говорили они, не догадываясь, что ровно с тем же равнодушием другие нашептывали: «Бойся!»

Не подозревая, что методы убеждения у них одинаковые.

И что в 1926 году так же опасно, как в следующие сто лет.

Помнишь ли мой дорогой друг, что во второй части книги о Мэри Поппинс (кажется, она называлась «Мэри Поппинс возвращается») в семье Бэнксов появляются двойняшки? К ним-то и прилетает Мэри.

И оказывается, младенцы не только слышали птиц, у них была возможность разговаривать на птичьем языке. Была. А потом прорезались зубы, и они забыли об этом таланте.

Взрослея, люди забывают, что важнее всего для них свобода понимать язык птиц.

Луна была похожа на лимонную дольку.

Помнишь, в детстве были такие мармеладки в картонному тубе – в виде обсыпанных сахаром апельсинных и лимонных долек?

Вот и луна Кажется, куснешь – и она брызнет соком, обдаст кислым язык, небо, гортань.

Но чем дольше я мечтательно смотрела на конфетку из прошлого, тем яснее становилось – это профиль женской головки, которую обвивают белокурые волосы. То перистые облака струились нежными прядями, даря простенькому виду из окна сияние фантасмагорической картины.

Кто-то разделил луну пополам и, оставив висеть лишь одну часть, выкрасил ее в насыщенный красный цвет.

Под этим странным полукружьем Земля обросла фантастическими замками причудливой формы красно-черного цвета. Казалось, неутомимый чудак-архитектор разбросал свои диковинки по всей планете.

Их хотелось рассматривать, от них невозможно было отвести взгляд и в то же время хотелось отвернуться и навсегда забыть об их существовании. Мне еще предстояло узнать главную тайну: осмелившись показаться кому-либо, они забирались внутрь этого человека навсегда.

Поздно.

Он любил и ненавидел ее. Любил прозрачную хрупкость, которая превращала его в защитника слабых, красивых и нежных. Любил восторженные взмахи тонких рук, когда она пересказывала события. И то, как она восторженно смотрела на него, обещая не разлучаться навечно.

В эти мгновения он начинал ненавидеть ее, зная, что она обманет, предаст. Помимо этого, его, признаться, изрядно раздражал дребезжащий голосок, которым она произносила эти слова и трепещущие, гнущиеся во все стороны с одинаковой ловкостью пальцы. Пальцы, пожалуй, раздражали больше лживости звуков.

Она так сильно любила его! И в то же время ненавидела. Любила за жертвенность и самоотдачу, за решимость бороться за нее до конца, наплевав на условности. Любила негромкий голос, которым он отдавал ей команды. Господи! Как же она ненавидела эти тихие, не позволяющие сомневаться, кто главный, команды!

В такие мгновения она начинала мечтать о том времени, когда наберется сил и сбежит от него, вырвавшись из липких сетей его ненависти-любви. Сбежит, как это сделала мать. И ненавидела. Зная, что никогда не сможет уйти от него.

Вместе они будут вечно.

Болит, болит, болит. Ты читаешь, читаешь, читаешь, а оно болит.

Болит, болит, болит. Ты лежишь, а оно болит. И на правом боку болит, и на левом. И даже на спине болит.

Болит, болит, болит. Ты думаешь, а оно болит. Думаешь, о том, что читаешь. Думаешь, что на спине тоже болит.

Болит, болит, болит. Ты читаешь, читаешь, читаешь, а оно болит.

Болит, болит, болит. Пошел ходить, а оно болит. Медленно идешь, быстро. И даже когда сядешь, тоже болит.

Болит, болит, болит. Ты пишешь, а оно болит. Пишешь о том, что думаешь, что, когда сядешь – болит.

Болит, болит, болит. Ты бросил читать. И не читаешь, не читаешь, не читаешь.

Болит, болит, болит. От прикосновения пальцев к клавиатуре болит. И от невозможности обнять болит. И от нелюбви тоже болит.

Болит, болит, болит. Думаешь ходить, ляжешь любить, сядешь писать, а оно читает, читает, читает. И болит.

Депрессия. Миллионы противостоят ей, борются изо всех сил днем. Но чаще она накрывает ночью, когда человек обезоружен, измотан событиями дня, а душа и тело ждут передышки. И тут приходит она. Серая, унылая, отвратительная. Приходит и высасывает последние силы.

От депрессии не помогают лекарства или специалисты, не спасает загруженность или расслабленность. Ей плевать на чувство ответственности, на боль, страх и отчаяние. На то, молода жертва или стара. Она приходит, садится туда, где прячется сердце и ввинчивается внутрь, опутывает части тела, обволакивает сознание.

Депрессия – идеально продуманная программа подавления силы воли, жажды жить, стремления узнавать. Это жуткое ощущение, что все двери открыты настежь и, одновременно, заперты на замок.

Спасает только свет. Зажженная свечка за завтраком, оранжевое пятно дурацкой чашки на столе. Светящийся под лампочкой апельсин. На самом деле даже разговор о свете, мысли о нем пугают ее. И она отступает, побежденная. До следующей ночи, но новой битвы. До победы.

Моей победы над тьмой.

Клочья тумана соединялись с дождем и, опускаясь, превращались в грязь сами и пачкая все вокруг.

Грязные потоки стекали по фонарям, размазывались мутной пеленой по стеклам припаркованных машин. Под грязью на лавочке исчезло едва заметное светлое пятно недавно обнимавшейся парочки. Собачки брезгливо пытались стряхнуть грязь с лап, но это им не удавалось, они только брызгались во все стороны.

Что хуже, практически мгновенно грязным стал последний отрезок непройденного пути.

Выбора был невелик: двигаться, пробиваться вперед или ждать, пока грязь засосет в бездну.

Решайся.

Осенние цветы – нежные, тонкие, ранимые, гордые и дерзкие одновременно.

У нее по случаю оказался такой букет – осенних цветов. Утром выходя на кухню, она любовалась им и чувствовала себя немножко счастливее. Потому что от красоты ей всегда становилось лучше – вот как сейчас. А лучше – это уже немало.

- Господи! - Просила она. – Не дай им засохнуть раньше времени. Я постараюсь не забыть и доливать им водички, буду обрывать ветшающие кусочки. Только продли эти дни счастья.

Глядя на нее, Господь улыбался, позволяя цветочкам жить.

Так много и так мало.

Отчаянно хотелось водки. Стакан. Она не пила даже стопки, все больше хорошее вино – бокал. Хотелось водки - не до изысков.