Мария Свешникова – #этюдвночи (страница 10)

Первые связи рвались болезненно: внезапно люди стали делиться на свой круг и тех, кого туда не принимали.

Ее принимали. С оговорками, экивоками, но всегда и везде. Порой тонкие ниточки натягивались до исступления, а затем внезапно рвались, нанося болезненный удары - будто резиновыми жгутиками - по сердцу.

Сердце грозило не выдержать, а потом закалилось, заматерело. Да и разрывы стали пустяково-смехотворными. Люди с такой скоростью отрекались от самих себя, что ниточки превратились в пучки и почему-то не было больно. Связи просто исчезали, пока, наконец, не остались самые прочные. Порой со странными персонажами.

Тем не менее они держались друг за друга изо всех сил, понимая, что в одиночку не уцелеть.

Из них образовалось братство, тайно обрученное с Любовью.

Это была лишь передышка. К такой боли она не была готова.

Свет зажигался ровно в 11. Всегда. Не нужно было «сторожить» или задерживаться – время казалось незыблемым. Чтобы не происходило в мире, ровно в 11 лоджия 10 этажа дома напротив заливалась светом.

Впервые она заметила это, сменив привычный стул на другой, что стоял сбоку от круглого неудобного низенького стола, который она ненавидела. Вяло перебирая каналы телевизора, уже хотела вернуться в комнату, как вдруг на кухне стало светлее.

Недоуменно пожав плечами – зачем жечь столько света, ушла, а когда вернулась снова стало темно. Эта забавность несколько раз повторилась, прежде чем она догадалась, что нечаянно подсмотрела чью-то привычку, больше напоминающую ритуал.

В ее жизни это ничего не меняло.

В Москву пришел хамсин а-ля рюс. Небо плотно затянулось серой мглой – солнечному лучу даже нечего пытаться пробиться. Ветер зло завывает между рамами, порывами гоняет из стороны в сторону ветки деревьев, взбивает в комки украденные листики и грязную взвесь, склеивая их липкими тополиными сережками.

Народу почти нет – только по надобности. Быть битым ветром и колючей грязью небольшое удовольствие. Вдобавок (будто того мало) небо пробросило сквозь пелену редкие, но крупные капли дождя. Под ветром они превращаются в мелкие пульки и больно бьют по лицу, иногда доставая до сердца. Мне бы хотелось поменьше боли, но кто меня спрашивал.

Эпилог был закономерен, он пролился яростным, сметающим все ливнем. Мокрые ветки единственного дерева ломились окно, прося пристанища. Люди исчезли из мира живых.

Потом все стихло.

Если встать пораньше – можно столько всего успеть! Но день покажется бесконечным. И к вечеру только и будешь думать, что побыстрее лечь.

Если встать поздно, в день ничего не помещается. Не больше одного дела. А ночью все никак не угомониться.

То ли совсем не ложиться, то ли вообще не вставать.

Снег начался внезапно.

На шоссе она минутку, лишь на мгновение закрыла глаза.

Открыла под мостиком и, едва машина вынырнула из-под него, им навстречу рванул снег. Киношный, будто из сказочного хоррора, он стремглав бросался на машину, нападал, пытался навязать свою игру.

Она не сдавалась: ее не устраивали правила. Потирая правую ладонь вверх, к мизинцу, выждала, пока не показалось солнце.

Его лучи щупальцами с шипами на концах взрывали тучные бока и выхватывали оттуда то пригоршни снега, то гроздья дождя – торопили пролиться и исчезнуть.

- Снег? Сегодня? - Спросила она, не поворачивая головы.

- Нормальная апрельская погода: снег, солнце, дождь.

Он был совершенно невозмутим. И красив как местный бог.

Она успокоено отвернулась. Какая разница, цель близка.

Над внезапным торжеством природы тихо потрескивал хвост кометы.

Годами она слышала похвалы красоте: глубине огромных глаз, обрамленных черными бровями, удивительным образом гармонирующих с цветом волос. Обворожительному изгибу губ и пронзительности скул. Замечательной фигуре, которую украшала любая одежда. Даже тонко-печальному взгляду - под стать остальному.

Оды внешности сопровождались восторгами умом, восхищением добротой, смирением и желанием служить людям.

Она слышала. Но говорилось это не ей. Никогда не ей.

Весна жеж.

Блики отражались в грязных дырах бетона, пятнами выводили на оконном стекле мутный узор. Тающий снег безжалостно обнажал соль земли, собачье дерьмо и груды брошенных в бесполезной бессмысленности масок. Дети играли в неумение играть под равнодушие родительского неприсмотра.

Сквозь то, другое и еще третье пробивала себе дорогу весна.

Она не может иначе.

Сокровенное

Сняла очки. Поставила локти на стол, оперлась на них.

Закрыла глаза: один кулачком, второй — загнутой внутрь ладошкой с очками нараспашку. Закрыла до жмурок.

Появилась девочка в желтом платье с белым подъюбником. Она стояла на песчаном пляже. Позади море. Ветер шевелил юбку, она счастливо смеялась, глядя на солнце.

Еще не девушка, но тайна уже зародилась в уголках ее глаз, а губы непроизвольно сложились в искушение, которого она в себе не подозревала.

Девочка чувствовала себя неуверенно: будто позировала фотографу, которому она хотела понравиться больше, чем хорошо выйти на фотографии.

Появилась собака. Белая. С черным пятном у хвоста крючком. Помесь шпица с лайкой гордо говорил папа. Дворняжка — позже узнает она. Собака прошлепала по воде и неожиданно хлопнула ей лапами по ногам, оставив мокро-песчаные следы.

- Фу, Шустрик! Фу!

Девочка была рада и недовольна одновременно. Она не понимала, как можно испытывать одновременно и то и другое.

Пока она отряхивалась, фотограф ушел. Ему стало скучно.

Девочка расстроилась.

Небо нахмурилось серым, ветер подул холоднее.

Она дошла до лежака и села, укрывшись полотенцем.

- Шустрик, ко мне!

Он лег под бок. Обняв его, закрыла глаза. И увидела старушку в пледе. Локтями она оперлась о стол, закрыла глаза: один кулачком, второй — загнутой внутрь ладошкой с очками нараспашку. Закрыла до жмурок...

Сон сегодня увидела. Второй сон за долгое время запоминаю. Может надо было таблетку выпить, когда проснулась от головной боли, попробовала «переспать» - не вышло. Проснулась с еще большей болью. И вдруг вспомнила кусок. А потом и другой приложился, третий.

Будто уехать хочу. И даже уехала уже, но вернулась зачем-то. И тут гости пришли. Все больше мужчины, и один просится переночевать. «Конечно, - говорю. - Только вещи соберу да постельное белье поменяю». И второй хочет. Договорились, что они по очереди: один сегодня, второй завтра придет (ему как раз завтра и надо).

Суечусь, а в дверь Христос смотрит. И дверь почему-то с той стороны, где окно:

- Иди, - говорит. - Ты же хотела свободы. Поторопись.

Белье скомкала — в ванну бросила, а вещи: брошки, сумочки, кремы хорошие — в нелепые баулы складываю, и все остановиться не могу. Суечусь.

Оторвалась наконец от барахла, обернулась в ванну, а там потоп, и все белье мокрое, в пятнах каких-то. Ладно, думаю, найдут в шкафу чистое, а это выбросят.

Выхожу. Так ведь окно это. Как же я забыла! И гаражи под ним. А я что, я и с гаражей умею. В детстве лихо прыгала (шрам так и остался) и сейчас не страшно.

Подошла к краю крыши. Вся подобралась, только шаг сделала, а сумки враз и разлетелись по грязи на улице. Я, конечно, за ними скакнула. И снова все в грязи собираю, копошусь...

А ведь свободы хотела.

Господи, я Христосика убил! Помоги!

Да не убил, конечно. Я только пару камней нашел крест подпереть — он шататься начал. Упадет еще.

И гвозди подал, чтобы покрепче прибить руки. Гвозди все равно без дела на земле в грязи валялись.

А копье, чтобы его ребра пробить мне вообще кто-то из-за спины подсунул.

Так что снова не я. А что тебе кажется, что я — твоя, не моя проблема.

Эй, ты чего это? Обиделся? Ну и дурак! Я был уверен, что он толстокожий, а он взял, да и умер.

Взаправду умер? Ну и дурак. Славная была шутка. Пойду-ка, пожалуй.