Мария Свешникова – #этюдвночи (страница 11)
Просить прощения? Да это вообще не я был. Господи, спаси меня!
Он уже стоял. Казалось, ждал.
Она ускорила шаг, последние метры почти пробежала, некрасиво сдергивая с плеч платок. Но поняла, что тратит время. Бросила. Запнулась ногой за аналой:
- Простите.
- Ничего.
Начала говорить. Ей хотелось казаться спокойной — ну почему никогда не удается? Руки-крылья нелепо раскладывались, распахивались для полета. Так ей казалось. На самом деле уродливо дергались в разные стороны.
Он склонил голову, закрыл глаза. Ей хотелось казаться хороший. Не казаться, быть. Она сказала это почти жалобно.
Он почти улыбнулся:
- Вы и есть хорошая. Иначе Бог не...
Терла переносицу, глаза, переминалась с ноги на ногу. Слова рванули, наскакивая одно на другое. Почему она не может сыграть в достойную женщину? Почему всегда надо быть беспощадной к себе?
Ей надо было за что-то зацепиться:
- Я придумала грех.
Он почти поднял голову.
- Не придумала, мне казалось, что это важно. Но ведь неважно?
Он молился. Ей когда-то сказали, что священник всего лишь передаточный аппарат ее грехов Богу.
Она посмотрела на него внимательно еще раз - молился.
В это мгновение она поняла - действительно неважно. Он говорил с ее сердцем.
И с Богом.
Заметив неожиданно, я собралась их стряхнуть. Оставила, пытаясь вспомнить, когда и как эти носики-вертолетики затерялись на дне продуктовой сумки. Не было ни одной идеи.
Почему-то было детство. Детство в басманных переулках, где во дворике через переулок от нашего мы обычно гуляли. Именно там на меня впервые падали с неба суховатые носики. Падали, закручиваясь винтом.
Мама, отрываясь от коляски, говорила, что их можно подкинуть или раздвоить и надеть на переносицу.
Папа шел со мной по проулку к храму, хотя, скорее, к школе. И мы хрустели туфлями по их прозрачным крылышкам.
Позже мы встретились у бабушки. Она всегда учила относиться бережно ко всему живому. Здоровалась с лесом, гладила кусты, благодарила солнце. Это было непошлое язычество, самая сущность отношения человека к природе.
И мы с ней учились не давить, не убивать, любить.
Потом я учила сына. Может быть хуже бабушкиного. Учила как умела.
Какая-то трогательная нежность к ним преследует меня неотвратимо всю жизнь.
Это называется традиция.
- Не спишь?
Она вздрогнула от резкого света фонарика в лицо:
- Смеешься?
Она так надеялась, что никто не найдет в ее домике-убежище, устроенном под клетчатым пледом. Или хотя бы как в детстве сделают вид, что не могут найти.
- Обнимаю...
- А твои?
- Они тоже. Папу уговорил сегодня. Пытался дома...
- Понимаю, они же не зря столько лет дружили. Одинаковые.
- Да... Мне...
- Мне тоже. Очень.
- Надеюсь и молюсь.
- Надеюсь и молюсь.
Дети-старички, разделенные десятками километров, они сидели, обнявшись под одним ветхим одеялом. И мечтали, мечтали.
Он догадался, едва она возникла на пороге.
- Мне бы... - замялась. - Деньги вернуть.
- Проходите. Села на краешек. Почему они всегда садятся на край стула? Почему не сядут обычно, спокойно, уверенно?
- Пишите: я, такая-то, прошу вернуть... претензий не имею.
Она, конечно же, достала очки. Armani? Он решил понаблюдать.
Написав, стала копаться в сумке. Долго рылась. Потом одну за другой принялась доставать баночки:
- Я вам...
Ему стало дурно:
- Ничего мне не надо! Спасибо!
- Это я сама варила...
Он обреченно вздохнул. Ничего не сказал. "Молодец", похвалил себя.
Он старался смотреть в бок, но все равно разглядывал.
Немного смущало кольцо на ее руке. Явно дизайнерское. Еще очки - явно не фейк. А вот лицо потухшее - уничтоженного жизнью человека. Ему стало окончательно жаль ее.
Внезапно она резко отбросила ручку, закрыла лицо руками. Он замер от ужаса, понимая, что придется утешать. Полез в ящик стола за бумажными платками — кажется где-то валялась пачка.
Замешкался, поняв, что она не рыдает, а смеется. Громко хохочет из-под рук.
- Ой, я сейчас представила себе, как это выглядит со стороны. Пришла старая бабка и говорит: милок, вот тебе свежих яиц из-под курочки, хлебушек сама испекла. Варенье малиновое сварила. Ты, милок, поешь, порадуй бабку-то!
Она смеялась над собой так весело, что впервые за последние дни он улыбнулся. Он знал, что ее обокрали, помнил, что у него заболел напарник, поэтому всю неделю придется работать в две смены. Пальцы нежно погладили баночки.
- Пишите дальше! Спасибо!
Ангел-Хранитель.
Я не сразу поняла, кто этот малыш, поселившийся возле моей койки. Я не могла понять, как это его пропустили в больницу (тем более с собачкой), и почему он не уходит.
Песик, кстати, был забавный - одни мохнатые уши да здоровенные глаза (он так и называл собачку – Глаза). Не песик даже, щенок. Но он очень подходил мальчишечке чернявому в мерзкой шапке на сальных волосах.
Оказалось, Глаза ему были бесконечно нужны (или нужна?). Он был настолько мал ростом, что посмотреть на меня мог только взобравшись на постель. Но иногда силенок ему не хватало, тогда он подкидывал песика, и тот смотрел - жива ли я еще.
Парниша был до безумия бойкий: если его заставали и пытались выгнать, он страшно ругался, но уходить отказывался.
Нет, уходил. Иногда выходил на балкон, чтобы «погрешить», как это называли в моей юности. Часто. Ему было немного лет, но он дымил как паровоз.
Медсестры пытались его отучить, иногда запирали балкон, делая вид, будто не знают, что там прячется мой малыш. И тогда снова пригождался щенок. Лаять он не умел, но подвывал столь жалостливо, что дверь им всегда открывали. И они гордо и независимо (как им казалось) забирались в мою палату, где, дрожа от холода, он начинал костерить всех почем зря.