Мария Свешникова – #этюдвночи (страница 12)

Сестры смеялись и подкармливали его, будто случайно забывая в палате бутерброды, пакетики с сухариками, печенье.

Какая сама, такой и Хранитель.

Ангел-Хранитель. Часть вторая.

- Давай поговорим!

Он отодвинулся на самый край подушки, всей своей спиной выражая недовольство. Многозначительно крутил мягкое собачье ухо. Пес понимающе терпел.

- А чего ты хотел? Чего ждал? - Я не собиралась оправдываться, но отчетливо слышала мерзкие жалостливые нотки в своем голосе. Он их тем более учуял, но виду не показал.

В окно начали биться- колоться льдинки, старавшиеся ускользнуть от порывов ветра.

- Может, чаю?

Он не хотел и чаю. Но и ничего другого прямо у моей постели не позволял себе.

- Хорошо. Я не изменилась. Не стала лучше. Да, я надеялась. Но не стала. Это ведь непросто. Это не означает, что ты перестал быть хулиганом и моим Ангелом-Хранителем. Ты мне нужен. Всегда. Но сейчас особенно. Ты же слышал, сколько у меня накопилось просьб, чтобы ты передал в Небесную Канцелярию. А ты исчез. И как быть со списком чужих проблем? Ты берешься их доставить? Кроме тебя мне никто не поможет. Что ты молчишь?

Мой Ангел-Хранитель спал. Из-под шапочки-колпачка выбивались грязные вихры, карман оттопыривала картонная коробочка (надеюсь, леденцов).

Рядом сопел его вечный друг - пес по имени Глаза.

Синичка сегодня прилетела. Стала стучаться в гости.

Я онемела: сначала решила, что это воробей. Потом увидела разные цвета, шапочку. Такая забавная, веселая.

Впервые прилетела на мой 6 этаж. Прыгает по подоконнику, требовательно стучит, заглядывает - открывай.

Я замерла. Сижу и не знаю, двигаться ли. Сбежит ведь. А потом муж за ней пришел. Прилетел, конечно. Домой позвал. Она мне на прощанье: «Жаль, что не подружились». И улетела за ним.

И такая нежность вдруг напала. Теплая, добрая.

Потом пропала, конечно.

Вторые сутки любовь пронизывает тело острыми иглами. Протыкает насквозь. Когда кажется, что удалось увернуться от очередного удара, ее смех бьет по ушам, ее свет ослепляет. И это, пожалуй, было похуже физической боли.

Вторые сутки приходится учиться смотреть правде в глаза и, не сдаваясь, признавать свое поражение.

Поражение, обернувшееся великой победой.

Каждое счастье сопровождается чьим-то несчастьем.

Чем старше человек, тем больше пострадавших окружает его счастье...

Она сидела в кресле-качалке (вы замечали, что оно - отличное средство для накачивания пресса? Черт, в нем даже курить не хочется) и на все лады думала эту мысль.

Счастливым надо становиться в молодости, чтобы было поменьше потерь.

Либо научиться ничего не замечать - потому что счастье - личное, мое. А все остальное — тлен, суета сует, пустое, чужое или что там еще.

Она рассуждала «вообще», поскольку именно в этот момент не была ни счастлива, ни несчастна.

Странное то ли безвременье, то ли небытие, из которого следовала еще одна непростая мысль — должен ли человек быть счастлив или несчастлив постоянно .

И стоит ли то самое счастье чьей-то трагедии. Да и правила бумеранга никто не отменял.

Конечно она врала себе. Врать другим не умела, а вот себе сколько угодно. Поэтому она пыталась соврать о безвременьи. На самом деле она - была.

Настороженные. Она долго не могла подобрать точного определения их отношениям. А однажды слово само появилось в голове. И оно лучше других отображало их нынешнюю жизнь. У них троих были настороженные отношения.

Каждая прожила долгую жизнь, наполненную событиями как радостными, так и кровоточащими. И пережитОго было достаточно.

У каждой давно сформировался свой круг интересов, друзей. И это, не считая родни. Им не требовалось лишнего, а эти отношения очевидно были лишними. Их нужно было встраивать, приноравливаться, привыкать - к ним. А все потому, что после пары проколов они, вместо того чтобы расстаться легко и непринужденно, забыв о неполучившемся экспромте, договорились о честности, искренности.

«Постараться не врать друг другу». Основная установка - не врать. Не то, чтобы ложь была главной чертой прошлой жизни, она - то легкая недосказанность, то молчаливое увиливание, то откровенное и наглое вранье - значительно облегчала бОльшую часть привычно сложившихся отношений.

Теперь же приходилось не врать, что оказалось решительно невозможно, поскольку каждая чувствовала происходящее с остальными. Всегда. Постоянно. Если одна молчала, остальные не укоряли. Не ругали. Даже ничего не говорили на попытку избежать откровенности.

Они молча стояли рядом.

Как сосны позади дюн, охраняющие покой. Как сами дюны, охраняющие море. Как море - вечно беспокойное, но самое родное...

Они и не догадывались, что первая скоро солжет остальным. Уже солгала.

Литургия преждеосвященных в центре Москвы пахнет люксовым парфюмом, забрендованными шарфами и палантинами, кислощавыми воротниками заношенных дешевых шуб и общим молчаливым воплем: «Послушай, Господи, помилуй меня!»

На эскалаторе, движущемся в противоположную сторону, я увидела пожилого священника. Сердце защемило. Нет, не от облачения и креста. От лица. От глаз на нем.

Ох уж эта неизменная, никуда не девающаяся боль в сердце, когда я встречаю таких стариков. Описать их непросто. Пожалуй, главное и единственное слово – достоинство, от которого цепенеешь.

Они будто никуда не спешат, будто уже отрешены от земных проблем и дел. Никогда не лезут к лавочкам, чтобы им уступили сесть, не станут участниками подземной свары.

Их крайне мало среди мужчин, они практически исчезли в женщинах. Иногда я встречала их среди горцев, кавказцев, немного из русских или евреев. Раза три они приходили ко мне из Средней Азии.

Каждый раз у меня начинает болеть сердце – я понимаю, что только очень трудная жизнь, из которой были сделаны правильные выводы, дарит к старости такие глаза и такие лица.

Мне хочется обнять их, укрыть, защитить от остальных. Сделать так, чтобы оставшиеся дни были спокойными.

И еще больнее от понимания – не суждено. Ни мне. Ни им.

К сожалению, когда человеку много дано с него и спрашивается полной мерой.

К сожалению - потому что он уже сгибается под грузом этого дара (которого он не просил). А тут еще ответственность.

Можно, конечно, пытаться сделать вид, что дара-то и нет, жить самой что ни на есть беззаботной жизнью... Из моих наблюдений — именно эти люди, наплевавшие на дар, талант, возможность, самые несчастные и трудные. Но речь не о них.

Иногда обремененный даром человек взбрыкивает, пытается сбросить «награду», а потом поднимает ее и снова тащит. Тащит, сгибаясь под гнетом.

Конечно, эти люди не повторяют путь друг друга под копирку, у каждого свои многоточия, паузы, беды, счастье и озарение. Иногда вершина — вот она. Кажется, это уже предел. Дальше нет ничего, невозможно что-то лучшее создать обычному человеку. Как же теперь быть?

Из этой сложнейшей эмоциональной и физической точки путей, собственно, два (их вообще всегда два — вверх или вниз). Человек выбирает сам — Бог в это мгновение даже не всегда показывает расклад. Он ждет. Иногда — вариативно - по милосердию своему, из Любви величайшей, из любви близких и дальних Господь в такой ситуации посылает страшное испытание. Страшнейшее. Мучительнейшее.

Кому-то это во благо. Собственно, во благо каждому. Дальше снова выбор. Всегда — личный выбор. Помнить и сделать вывод. Или сделать вывод, что нужно побыстрее все забыть и «рвануть трехрядку от души» как пел СашБаш.

Возможно нужно подождать, но как же сложно ждать. Невозможно порой. Рвутся удила, скачут кони с пеной на губах, приближается пропасть. И вот уже всем совершенно очевидно, что это конец и развязка. И никто не может вспомнить, где тот талант, где тот дар — одни лишь муки быть рядом с ним. Сначала кажется, что он всего лишь оступился на миг. Потом, что еще не вышел до конца из испытания.

Чем дальше, тем очевиднее, справился или нет. Если не справился, дар, талант, покидает его.

Какая же страшная и тяжкая ноша — когда много дано.

- С праздником!

- С... Ой, чуть не поздравила вас.

- День сегодня какой хороший.

- И солнышко.

- Да. Я с утра работал, еще пасмурно было. А потом... Неужели настоящая весна пришла.

- Как бы я хотела.

- И я. Хоть люблю зиму.

- Ой, смотрите! Звезда!

- И правда! Сияет как. Одна всего.