Мария Свешникова – #этюдвночи (страница 7)

Никогда.

Сквозь окно доносился шум третьего кольца.

На кухне шумел чайник, звякала ложка о сахарницу.

Сквозь потолок (а может пол?) доносились счастливые голоса комментаторов судьбоносного матча Олимпиады.

Она прислонилась к дверному косяку, наблюдая, как в небольшой комнате, источающей узнаваемый запах скорого ухода, подслеповато щурясь, сутуловатый священник читал молитвы перед последним причастием. Особые молитвы для той, что вслушивалась в слова сквозь невыразимую физическую и душевную. боль. И даже отвечала что-то.

Повернулась. Прихрамывая, вышла из квартиры. Не притворяя дверь - незачем, все равно скоро обратно.

Дошла до пары колючих в своей потасканности табуреток у лифта.

Отставила косу, отвалила от лица капюшон. С трудом нащупала костлявыми пальцами в кармане мятную конфетку...

Почти ко всему в мире она относилась равнодушно (а как иначе, если у нее и души-то не было), а все же так и не смогла привыкнуть к обыденной тяжести прощания человеком с умирающим дома, в кругу самых близких.

Кинула фантик в стоящую там же банку из-под растворимого кофе, не торопясь закрыла крышку. Торопиться было некуда.

Смерть будут ждать всегда.

Здесь - еще не сегодня.

Монохромно тянулись серые будни серого кардинала.

Чтобы окружение ни о чем не догадалось, он создал идеальную картинку своей жизни. Серую, конечно.

В ней он вел серый образ жизнь в сером доме с серыми кошками (или серыми собаками?). И всему остальному предпочитал серый хлеб.

А поскольку окружению не очень хотелось задумываться, оно верило, не осознавая, не догадываюсь, что на самом деле серый кардинал играет.

Не с ними - с жизнью.

Что ежесекундно он делает дело, которого никто не видит. Что без этого его делания все их дела и заботы развалились бы, не вышли.

Он испытывал бесконечное упоение своей властью, сопровождаемое, однако, постоянной досадой, что никто не замечает его работы.

Ну и усталость еще. Бесконечную серую усталость.

Злые языки поговаривали, что в серые будни все кардиналы серы. Чтобы разнообразить их (кого, что? будни, кардиналов?) эти же языки предлагали ввести 50 оттенков.

А отчаянно смелые и (или?) отчаявшиеся даже шепотом намекали о черном. На черный день.

«Главное, чтобы не нападАли. Или не напАдали. Все равно какого цвета». - Смеялся улыбкой небесной радости серый кардинал».

Шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, плюх. Шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, плюх

«Собака женского рода драная», подумала я, еще не до конца проснувшись, но догадываясь, в чем дело.

Я лежала, а звуки повторялись: шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, плюх. Шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, плюх

«Собака женского рода», снова зло подумала я о соседе этажом ниже, который в пять утра расположился играть в комп на условной прохладе у окна. Почему женского рода? Не знаю, просто подумала.

Меж тем звуки не прекращались.

Поняв, что заснуть не удастся, встала попробовать посмотреть, где он там (прекрасно понимая, что не увижу, но лежать не было сил).

Посмотрела и легла обратно.

Под окном нагло орали птицы. Честно говоря, я впервые слышала, чтобы они подражали звукам, которые издают клавиатура или джойстик во время их активного использования.

Видимо ИИ научился договариваться даже с пернатыми.

Руки сломались на пол возле собранного чемодана.

- Не уезжай! - Какая глупость молить, когда знаешь о неизбежном.

Она грустно, немного нервно улыбнулась: бессмысленно уговаривать.

Собрала ошметки души в совок. Подошла к зеркалу приколоть булавкой шляпку и боль.

- Очаровательна, - отозвалось зеркало.

- Прощай. Не вернусь.

Зеркало ехидно усмехнулось.

Что-то поразительное происходит.

За окном уже какое-то время тишина. Полная. Иногда стукнет дверь подъезда, и снова все стихнет.

Так бывает в деревне, где все рано ложатся спать, а ты с подругой засиделась, болтая - никак не могли наговориться.

И вот вы выходите на крыльцо прощаться, посмеиваясь, пытаетесь вспомнить, кто уходит, а кто остается. По босым ногам растекается холод, вы зябко поджимаете то одну, то другую.

И внезапно обнаруживаете, что остались в этом мире вдвоем.

Конечно, еще есть небо и звезды на нем. Иногда тени облаков набегают на луну. В полной тишине неслышно серебрится Волга. Да и не серебрится даже. Ты просто знаешь, что она там, перед верандой. Но не видно ее.

И вообще ничего не видно. Все окна тихо не горят.

Ничего нет. И, может быть, не будет.

Она слезла с подоконника и направилась к двери. Она так делала уже несколько раз и каждый – останавливалась - люди здесь не слишком рады, когда незнакомцы лезут в их жизнь. А еще (вполне возможно) жена знала о муже все. Но, как мудрая женщина, не предпринимала ничего. То ли от того, что верила - он ее любит (а это куда важнее сиюминутного), то ли боялась одиночества.

Дождь тем временем перестал и крыши мгновенно просохли. Это ее тоже всегда удивляло: надо же было придумать такую конструкцию, чтобы вода скатывалась вниз, не застаиваясь. Не то, что у нее дома.

Присела на ступеньку, ведущую на второй этаж, где была спальня с люком в крыше. Дурацкая несуразность квартиры умиляла, а неухоженность раздражала. Огляделась - уже давно пора собираться, а все не хочется торопиться.

На этот день были запланированы неожиданности. Так случилось, что планы менялись в одночасье, поэтому день ничегонеделания и одиноких неожиданностей был ценен своей непредсказуемостью.

Тем более, что самое главное уже было исполнено.

Разве поздним вечером ты ждешь кого-то в дом? Ты уже почти лег спать, когда грохот тяжелого ботинка о фанерную дверь распластал, пригвоздил к месту. Ах, был бы полицейский боевик, достал бы из-за спины пистолет, а так всего лишь шепотом подкрадываешься к сотрясаемой двери и долго вглядываешься в глазок. Там мутно. Потом развиднелось – оказывается ты всматривался в спину серого пальто. Повернулся. Усталый глаз, слегка щетина, дорогой шарф - приличный человек.

Не дожидаясь новой порции ботинка, ты открываешь дверь. Щетина с глазом и шарфом, не прикасаясь к тебе, одним взглядом отодвигает с прохода твое тело. Ты идешь следом, но он уже выбрал место на диване рядом с твоим, поставил рядом второй стакан, достал виски, молча включил телевизор, затем проверил твою почту в ноутбуке.

Когда ты лег спать, он постелил себе на второй половине кровати, куда ты никогда не переползаешь даже во сне: она была приготовлена для особого случая, которого все не случалось.

В молчании вы прожили несколько лет. Ты звал, кричал, пытался выгнать его или вызвать полицию, он никуда не уходил. Он просто был в твоей жизни - постоянно, ежесекундно. Ты никогда не знал, что он думает о тебе, твоих друзьях, ты ничего не знал о нем.

Но однажды ты вычеркнул его из списка друзей во всех соцсетях, и он исчез. Навсегда.

Заблудилася. В ледяном бездорожье, каменном удушье, тоске сердечной, суме заплечной, в думе тяжелой – принесении в жертву.

Не осталося. Надежды на силы, любви без ответа, красоты безмятежной, веры в премудрость.

Заплеталася. Перекрестком в распутье, воспоминанием в чудо, Вакхом в Софокла, тройками в кости.

Потерялася.

Он чувствует: сердце пронзают разряды сладко-острой боли. Будто электрический скат, мягко поглаживая, необратимо подбирается, нацеливаясь на неминуемый укол.

Он знает: едва отвернешься, зазеваешься — пропустил. И жаль и не жаль одновременно.

Он станет: пробираться на ощупь сквозь шипы и колючки, держать удар невидимого фронта понимая, что она готова вырваться, освободиться, уйти.

Страшно боясь этого, он примется вести себя как подонок и хам. Усугубляя ситуацию, увеличивая ее ненависть и презрение, ускоряя ее шаг в противоположном направлении.