Мария Свешникова – #этюдвночи (страница 5)

Над ним издевались, его высмеивали. И, конечно, никто никогда не встал рядом на прополку, считая ежедневную уборку планеты его блажью. Пустой прихотью.

Ни один человек не подозревал, что выкорчевывать баобабы непросто, потому что это отнимает у него последние силы.

А он не мог, не имел права сойти с этого пути, где ему приходилось делать планету чище. Хотя бы чуть-чуть.

- Я смотрю на небо, смотрю на грязь улицы, смотрю на голые деревья, одиноких прохожих - маленьких, копошащихся человечков, на дома с почти всеми темными окошками.

Смотрю, смотрю, смотрю...

Сначала бесконечно сопереживаю каждому, потом немного переживаю выборочно, дальше ничего не чувствую, а потом - вдруг - вот он, предел.

Я отталкиваюсь от опоры, расправляю крылья и лечу, лечу.

- ЛЕТИШЬ на белых, пуховых?

- Как придется.

Но почему только когда наступает предел контроля, когда проходишь по тонкой красной линии, когда всего ничего до переступить черту - это просто кино?

И все же каждый раз лечу, потому что ноги кровоточат так, что нет никакой возможности сделать и шагу по тысяче кинжалов.

Даже ради любви.

Ноги обмотаны какими-то тряпками, грязные белые колготки, из дыр вываливались синяки и ссадины. Подмышкой она тащила здоровенную пачку, устало мотавшую в такт шагу перьями. Сказка о балете кончилась в 7 лет, когда мама отправила ее в воронежскую балетную школу. Даже при миниатюрности остальных девочек ее прозвали недоноском.

Покой она находила там, где лестница смыкалась с запертой дверью на чердак. Забиваясь в самый темный угол, вжимаясь в стену, она мечтала стать толстой, хромой, одноглазой и глухой.

Стенка гостеприимно «приоткрывалась», а там сосны качались под ветром, море было таким соленым, что скукоживало пальцы. Ветер расплескивал песок по ее коже, а рядом стоял стол, на котором громоздилась гора пирожков и блюдо с пирожными.

Она не слышала звонка, за что частенько бывала наказана, зато ей, наконец, удавалось поесть. Хотя бы в мечтах.

Ты переживаешь невозможность.

Невозможность расползается внутрь и вширь:

невозможность понять и принять,

она же – делать или не делать,

с нею же – сопереживать и быть вовлеченным.

В телевизоре мелькают красные и желтые формы игроков.

На экране – пустошь одиночества,

за стеной плачь и горечь разочарования.

Ты не хочешь верить в сарказм истории,

ты не веришь, что соседке можно помочь,

а экран пусть останется на своей совести.

Невозможность свистнула в свисток судьи.

Призы остались нерозданными.

В копилке души осталась боль.

Завтра ее назовут опытом.

Этюд не всегда в ночи

В ночи не всегда этюд

Не всегда

Она сидела в темном коридоре на сундуке, покрытом домотканой дорожкой. За дверью. Обездвиженно. Казалось, безэмоционально, на самом деле - сосредоточенно.

Ждала – прислушивалась - снова ждала. Не плакала. Плакать можно будет позже (доктор Даль не стал скрывать правду), сейчас было время ждать.

Он не велел пускать. Из милосердия к ней. Зачем ей такое милосердие, когда она не может быть рядом. Скорее всего, не хотел, чтобы она видела его страдания. Из проклятого мужского эгоизма. Или все же из любви к ней?

Ей хотелось бы знать ответ, хотелось пробраться в комнату и вытрясти из него ответ на этот свербевший в голове вопрос: почему он не пустил ее быть с ним рядом? Проститься. Простить.

Наталья Гончарова была лишена этой милости и малости.

Настало 29 января (10 февраля) 1837 года. Пушкин умер

Утром зазвонил колокол.

Его не было слышно много месяцев, может и лет. Раньше бой с колокольни доходил по реке, по низине до каждого дома. Потом дорогу звуку преградили шатры для свадеб, похоронная контора, пара каменных домов местных феодалов. А несколько лет назад и вовсе поставили-соорудили площадку для концертов и дискотек. Саунд-чеки с утра, выступления и салюты вечером. Колокол исчез. Не сам – исчез его голос.

Впрочем, это стало понятно только когда он зазвонил чистым, ясным, ровным звуком. Очень обыденным, но от этой обыденности, значимым баритоном. И от этого счастья услышать колокол стало тепло, радостно.

Будто вернулось детство.

Будто еще все было впереди...

- А вы – кто?

Это был вопрос на все 33 оставшихся в кармане доллара.

Как ответить прямо? Как признаться – кто ты, если осознания еще нет? Потому что даже в зеркале ты не видишь ответа. Потому что, оглядываясь, привычно не замечаешь тени - она отправилась без спросу сражаться с Драконом. Конечно же со своим, оставив тебя наедине с твоими тенями и драконами. И между двух кленов.

Впрочем, если хорошенько подумать, кто возьмется утверждать, кто скажет наверняка, что 33 доллара равны 33 сребреникам? Кто докажет это?

И в этот момент понимания ты даришь себе надежду, что еще не все потеряно. Не потеряно. Но даришь не ты.

Вход все не кончался. Это не был коридор, именно вход. Он тянулся как жвачка, пока не оборвался резко, на вдохе – заболело сердце, неожиданно ударившееся о страх.

Комната была полна людей, кажущихся знакомыми незнакомцами. Вроде бы родственники, но явно чужие, впервые увиденные. И в каждом нужно узнать – кто это.

Он постоял возле одного и ничего не почувствовал: пусть остается тут, в отстранении – как тетя по отцовской линии, которая вроде всегда была в его жизни, но, по существу, никогда в ней не присутствовала. Вот мама и отец. Они давно невместе. Встречаются порой за телевизором. Отец, не глядя, протягивает руку за тарелкой, ждет, пока мама положит салфетку и приборы, без которых не он начинает есть, при этом спокойно берется за ложку, не дождавшись, пока она положит себе. Вот сын. Ему безумно хотелось, чтобы тот стоял ближе остальных.

Когда же он последний раз видел малыша? Лет 14 назад. Теперь этот мужчина уже не малыш, и, не желая находиться рядом с отцом, он отходит в дальний угол. Жену не видно, она старательно прячется за остальными.

Рядом, совсем близко, намереваясь обнять, встала женщина. Незнакомая. Да женщина ли это? Он знал ответ в глубине еще болящего от удара сердца. Самым близким родственником ему стала болезнь. Разъедающая, уничтожающая, неизлечимая.

Она будет ближе других, пока он не вернет нормальности в своей жизни. Не подарит сыну освобождение от обиды, а себе примирение со всеми.

И благодарность за себя.

Пупырчатыми колышками перекатывается по языку равнодушие.

Попробуйте равнодушие на вкус. Замрите, не двигайтесь телом – эта задача не для него. Пожуйте, покусайте зубами, затолкайте под язык, сглотните его горечь – все уйдет, кроме этих отвратительных пупырчатых колышков.

Впрочем, рецепт избавления существует.

Земное не должно было больше интересовать. Оно и не интересовало, но поглощало, пожирало, растворяло в себе, оставаясь чуждым.

Разговоры выходили о высоком, наивысшем, а в голове в это время билась мысль – отчего доверенным лицом выбрали меня? Зачем мне это? Зачем чужая боль, страдания, проблемы, интересы, волнения – если я ничего не хочу знать?

Музыка вертелась в режиме единственного диска, хотя их было много в архиве. Фильмы ждали своего часа, ожидание спектакля не было ожиданием любви – просто еще одной ступенькой в отрыве от земного, которое привязывало все крепче, притягивало ближе, засасывало глубже.

И так было страшно растерять в этом хаосе главное – Любовь.

Замечали ли вы, что слово кукла несет в себе отзвук чего-то искусственного, неестественного, чрезмерно слащавого?