Мария Свешникова – #этюдвночи (страница 3)

В груди привычно восстала боль. Полезла, расползлась вширь и вглубь.

Соединилась с мыслью.

Стало ясно: болит чужая ложь.

Почему чужая - своя, родная. Сказанное в ночи - не приезжай, не надо, не могу - осталось бы в том времени.

Но игроки оказались настолько самонадеянны, что мир запестрил фотографиями, и правду стало бессмысленно скрывать: не приезжай сказали только ей.

Засмеявшись, принялась сворачивать боль поуютнее в груди:

- Спи, моя радость, усни.

Звезды падали слезами дождя, осознавая тщетность усилий превратить его в снег. Вернуть зиму.

«Значит, днем снова не будет солнца. Хмарь завладеет воздухом, и он станет настолько плотным и вязким, что мне опять не взлететь». Сняв крылья, аккуратно сложила их, чтобы занимали поменьше места и убрала на полку рядом с ненадетыми украшениями. Содрогаясь от бессильной жалости, звезды рыдали, закрывая корчащийся в бессловесном крике рот всеми имеющимися лучами.

Сесть спиной к жизни.

Даже если сесть спиной к жизни, все равно увидишь глаза.

Ты увидишь мои глаза. И слезы в них.

Те слезы, что я скрывала от всех.

Тогда я встану-обернусь и увижу

как пустые ящики старинного стола закричали о предательстве

как обескниженные полки укоризненно замолчали о потере,

а пустые вешалки разбрелись по пыльным углам.

Потому что что одежда была теперь ни к чему - хоть обходись нагой.

Ты ушла, чтоб начать игру в декабре. Снова ушла.

Ты ушел, чтобы вернуться чужим.

Я НИКОГДА НЕ предам тебя, клялся каждый.

Забыв, что петуху не понадобилось третьего раза.

Сесть спиной к жизни...

Бровь привычно изогнулась – кажется, уже и морщины были уложены в этом чудаковатом иронично-недоуменно-критическом изломе.

Откуда взялась эта странная привычка артистично приподнимать бровь теперь уже не вспомнить. В молодости она пользовалась ею безо всякого стеснения – парни шалели. Не приставали, скорее побаивались. Даже отъявленный хулиган района с уважением относился, не только пропуская сквозь «его» двор, еще и напоминая чужакам - ЭТУ трогать нельзя. Что позволяло безбоязненно ходить по самым темным уголкам родных улиц.

Позже привычка куда-то делась. Зачумленная, замордованная жизнью, она позабыла не то, что поднимать саркастически бровь. Иногда она понимала, что, смотрясь в зеркало, видит отдельные составные части лица, а не любуется отражением. Вот глаз – веко опустилось, бровь давно неухожена, губы провисли скорбно-жесткими складками, кожа покрывается какими-то пятнышками, паутиной неприятностей. При таком отношении к себе было не до мимического театра. Когда бросаешь недовольный взгляд на себя, стремясь поскорее избавиться от изображения, нечего и ждать от отражения счастливого заигрывания с судьбой.

Но однажды в ночи вспомнилось, и она подошла к зеркалу. Не включая света, кроме ночника – на всякий случай. Попробовала изогнуть бровь...

Ничего не вышло: лицо, будто у железного дровосека, заржавело, заматерело в устало-скорбном и безнадежном выражении. Выхода она видела два...

Продолжение

...Выхода она видела два.

Первый — самый очевидный - признать ничью. Тогда обычно судьба (Бог или фортуна) решает смилостивиться и дает прожить, вернее, просуществовать в безвременьи, безнужности, беспощадности еще какое-то время. Они, надо признать, любят пораженцев. Нет, подняться не дают, зато позволяют влачить существование довольно долго. Порой, десятилетия.

Отдавший душу на откуп им уже и рад попросить о помиловании, но ему еще предстоит узнать, что в том небытии пощады не существует. Подписал, скрепил договор кровью — владыка теперь другой.

Второй вариант был рискованнее. Она посмотрела на кровать, понимая, что, возможно, в ближайшее время ей не придется оттуда встать. Но все же смотрела не на подушку, а в изголовье, где стояла книга. Она теперь там находилась постоянно. Вместе с Библией.

Детская книжка с прорезными картинками «У Иосифа было пальтишко» — мечта детства. Пара фраз на каждой странице, все остальное — лубок, упрямо ведший историю к финалу. Казалось, такому же трагическому, который предполагал первый вариант.

И только текст на последней странице менял все. Кардинально.

Бровь изогнулась сама по себе. Она улыбнулась своему умению. Выход был только один: «Всегда можно сделать что-то из ничего».

Всегда.

Вариации.

Выхода она видела два.

Забыть. Забыть себя, нелепо вздернутую бровь, хулиганов и одноклассников. Родственников и чужаков.

Отныне никаких пересечений, лучшие пути – параллельные, когда плоскости крутятся, двигаясь постоянно, но никогда не пересекаясь. Параллельные миры не затрагивают тебя. По крайней мере не так, как личные встречи. Они помогают удержаться, не оступиться в зыбкую вязь отношений, неизбежно причиняющих боль.

Люди забыли прописную истину: ты в ответе за тех, кого приручаешь. Сделали вид, что не знали о ней. Бровь – она шла приложением к ним. Возможностью управлять, манипулировать. Но управлять больше никем не требовалось.

Второй вариант казался куда сложнее. Принять и полюбить.

Колесо обозрения завершало круг петлей американских горок имени китайского дракона.

Хвост его был металличен и гибок. Он легко покачивался над бездной, намекая, что исход один. Что выход будет там же, где вход. Что эскалатор неумолимо движется вниз. И есть только одна возможность его перехитрить: изо всех сил каждую секунду карабкаться наверх.

Он обстукал под коленкой нервическую нотку, потыкал узлы скрюченных невозможностью суставов, послушал дыхание через дудочку крысолова, под конец надел светящееся зеркало, чтобы осмотреть чистоту взгляда.

Отвел глаза:

- Одиночество в острой форме. В диагнозе не крылось неожиданности, последний месяц она остро ощущала свой удел.

- Рецептик бы.

- Рецептик... - Рука потянулась было к затылку, тут он вспомнил, что решил отращивать лысину до прически «внутренний заем».

Вложил листок с печатью в карту:

- Другого не дано.

Поклонилась.

Выйдя в коридор, открыла на нужных страницах. Там была картинка из книги про Гулливера, когда его лилипуты привязали к земле за все, что можно.

Другого не дано.

О второй половине минувшего дня писать не хотелось. Первая же ломала, корежила, выкручивала руки своей неотвратимостью. Канцлер был мил, хорош собой, вежлив, но опасен хитростью и совершенной непроникновенностью внутрь его мыслей.

Утомившись этим противостоянием, на грани поражения, ушла гулять в сад. Бродила долго, пока не увидела спиленный до пня баобаб. И другой, растущий.

И ни одной розы рядом. Зато, из корней неожиданно показался Лис. Будто и не глядя на меня, произнес коронную фразу (как я могла ее забыть): «Самого главного словами не выскажешь. Зорко одно лишь сердце». А потом все же улыбнулся и добавил: «Наслаждайся! Играй! Это все для тебя!»

И исчез...

Маленький принц во мне снова посмотрел на баобаб и только теперь понял, что не надо ничего выкорчевывать, надо научиться с ними жить. И розу не надо под колпак - ей этого не надо, потому что она и так знает, что она - самая главная. Самая важная в жизни.

С этого момента день изменился и подарил тот самый замок, о котором я мечтала вечность. И ту самую луну, которой место лишь в сердце. В воспоминаниях. В душе.

Она не смотрела в угол, где работал телевизор. Зачем? Этот фильм она знала практически наизусть. Любимый фильм. Любимый режиссер.

Вот только в ее жизни все складывалось совсем не так, кроме, пожалуй, многоточия в названии.

В остальном в голове царила странная двойственность. И ощущение осени без лета, которого не было.

Получалось, что фильм начинался с осени, хотя поначалу обещали весну. И заканчивался ею же.