Мария Судьбинская – Ряженье (страница 8)

Внезапно тяжёлая ржавая дверь с грохотом отъехала по роликам, впустив вихрь ледяного воздуха и хлопья мокрого снега. На пороге появился Марк – вроде бы такой же взъерошенный и неуклюжий, как обычно, но было в нем что-то не то. То ли двигался он как-то скованно, то ли слишком быстро бегал по гаражу глазами.

— Паш… — Негромко начал он. — Можно я… тут посижу?

Паша медленно, как манекен, повернул к нему голову.

— Тут грязно. — Констатировал Паша и снова отвернулся.

Но Марк уже шмыгнул внутрь, прижался спиной к стеллажу с инструментами.

— А чего тебя не физкультуре не было? — Спросил Марк.

— Ненавижу физкультуру.

— А там такое было… Вахрушин с Колядиным чуть не подрались, из-за Костанака, представляешь? Из-за него. Он как тень, а из-за него драки. И все на него еще такими злыми глазами смотрят. А он просто… сидит. Он просто есть. И за это его ненавидят. А Ксюша… Почему ничего не сделает, она же староста…. А мне… мне кажется, она меня вообще не замечает. Я ей про вальс намекал, а она будто сквозь меня смотрит. Как на пустое место. — Он замолчал, перевел дух, глотнув густого воздуха. — А остальные? Копейкин, он умный, он же всё видит. Но ему просто… скучно? А Алина… она могла бы всё остановить. Одним словом. Но она просто с Бергом в своём углу сидит, как в аквариуме. И все молчат. Все делают вид, что так и надо. — Марк нервно провёл рукой по лицу, оставив на щеке тёмный след от грязных пальцев. — Валя виноват, но он итак уже наказан. Но тогда… зачем его травить, если он уже наказан? Или это такое… такое вечное наказание? Чтобы все видели и боялись? А может… может, он…

— Зачем пришел? — Перебил его Паша.

Марк мотнул головой.

— Я уже и забыл. Ладно. Я… я пойду. — Он бросил быстрый, испуганный взгляд на дверь. — Мне ещё… кое-куда надо. Может, я и завтра не приду. В школу. Передашь если что, да?

И, не дожидаясь ответа, Марк выскользнул за дверь, оставив её приоткрытой. Холодный ветер гулял по мастерской, шевеля бумажки на верстаке. Паша так и не обернулся.

Костанак, тем временем, уже давно был дома. Его мама сидела на кухне, уставясь в чашку с остывшим чаем. Её лицо было серым от усталости, а в глазах — вечный, невысказанный к миру вопрос: «Как такое могло случиться?». Она работала бухгалтером, и её жизнь была четко спланированным графиком: работа, магазин, дом.

— Поужинал? — Спросила она Валю, не поднимая головы.

— Да. — Буркнул Валя, проскальзывая в коридор.

Его комната была бывшей кладовкой, отгороженной от гостиной тонкой фанерной перегородкой. Здесь было тихо и тесно, но вполне уютно и тепло. На столе, заваленном учебниками, стояла настольная лампа с зелёным абажуром, отбрасывающая на стену гигантские, дрожащие тени. Над кроватью висела карта звёздного неба — подарок отца, о котором никто не вспоминал вслух. На полке, вместо игрушек, стояли ряды засушенных грибов – трофеи деда, аккуратно подписанные корявым почерком. Комната Вали все же иногда выполняла функции кладовки.

Сам дед, Николай Иванович, сидел в своей комнате и перебирал гербарий. Когда он вышел на пенсию, мир его сузился до леса и грибов. Когда грибов не было – он собирал шишки, а когда не было шишек – пытался охотиться. Когда и охота не удавалась, он просто бродил по лесу, сливаясь с природой в одно целое.

Дверь в комнату Вали скрипнула. На пороге стоял дед, держа в руках две банки с мутными настойками — одна была цвета крепкого чая, другая отливала кроваво-красным.

— На, Валька, — прошамкал старик, протягивая банку с тёмной жидкостью, — для иммунитета. На чайную ложку. А эту, — он кивнул на вторую, — для растирки, если продует.

Валя взял банки и поставил их на полку, к остальным. Для деда это была форма высшей мудрости и коммуникации с внуком — уйти, спрятаться, как гриб под листвой.

Валя лег в кровать, уставился в потолок и принялся невольно прокручивать в голове события сегодняшнего дня. Он не хотел их вспоминать, но стоило ему закрыть глаза – и он снова видел все те же картинки: злобное лицо Вахрушина, брезгливый взгляд Копейкина, собственная куртка на грязном полу. Он свернулся калачиком – от одной мысли, что завтра снова придется идти в школу, его тошнило. Бросало в ужас, когда он представлял эти длинные коридоры, эту ненавистную дверь в их класс.

И это был не абстрактный страх. Валя видел конкретные лица. Он помнил всё. Каждый взгляд, каждое слово, каждый случайный толчок в коридоре врезался в память с фотографической четкостью и отзывался ноющей болью, как синяк, который никогда не проходит. Он боялся Женю — его ярость была предсказуемой, от нее, казалось, можно уклониться, но разве от этого легче? Боялся Вахрушина и Святкина — их презрение было холоднее и обдуманнее. Боялся и Копейкина, который, наверное, и не подозревал, что задевает Валю.

И девочек он тоже боялся. Малярову за её молчаливое, всевидящее презрение, которая будто бы все видела, но находила его недостойным помощи. Боялся Фросю за её спокойную, неоспоримую власть, которая могла в любой момент обернуться против него. Боялся Каролину за её лёгкость и принадлежность к миру, куда ему хода не было и никогда не будет.

В этот момент телефон под подушкой коротко и негромко булькнул. Валя вздрогнул, и сердце заколотилось с немой паникой. Никто никогда ему не пишет. Значит, что-то случилось? Или это чья-то злая шутка?

Он с трудом вытащил телефон, щурясь от яркого света экрана. Незнакомый номер.

«Привет, Валя. Это Алиса Дмитриевна. Надеюсь, ты не против, что я взяла твой номер в журнале. Просто хотела на всякий случай знать, как с тобой связаться. Сегодня был непростой день. Если что, я на своей практике до конца апреля. Не стесняйся».

Он прочитал. Перечитал. Ещё раз. Один, второй, третий. Его пальцы похолодели. Валя, заточенный на поиск угроз, тут же принялся за свое:

«На всякий случай»— для какого? Чтобы подловить? Чтобы уличить в чём-то?

«Взяла в журнале»— значит, без спроса. Значит, ей можно то, что нельзя другим. Она пользуется своим положением.

«Непростой день»— она видела. Видела всё. И это знание может стать ее оружием.

Она либо собирает на него досье, либо это какая-то изощрённая провокация, чтобы он расслабился и совершил ошибку. А скорей всего — это вообще не она. Может, это Святкин или Колядин разыгрывают его, притворяясь ею. Валя убрал телефон и ухмыльнулся собственным положению и догадкам, но вдруг почувствовал что-то теплое в груди.

Кто-то ему написал.

Глава 3

В пятницу, сразу после шестого урока, Копейкины и Карельская, сославшись на «итоговый проект», отпросились у классной. Это было частичной правдой. Истинная причина – «поймать хороший свет» – казалась Каролине такой же естественной и деловитой, как, например, «сдать лабораторную по физике».

Первой остановкой стал таунхаус Карельских. Пока Каролина копошилась внутри, Фрося и Миша молча стояли у калитки, под взглядом камер видеонаблюдения с золотистыми корпусами.

Карельская вынесла из дома кучу пакетов с одеждой, которые они с Фросей взвалили на спины, и вручила Мише оборудование для съемки – переносную лампу, штативы и сам фотоаппарат с крупнокалиберным объективом.

— Каролина, у меня всего две руки.

— Ты справишься, Копейкин. Считай это силовой тренировкой. Тебе не помешает легкая физическая истощенность для позы уставшего аристократа.

Копейкин с трудом удерживал все это в руках, но старался не подавать виду. Оборудование бренчало и ударяло его по костям. Фрося и Каролина сразу убежали чуть вперед, обсуждая какие-то «акценты» и «контровой свет». Миша почти бесшумно страдал сзади, изредка перехватывая сумки, чтобы хоть на мгновение дать передохнуть намертво закостеневшим пальцам.

Наконец, они добрались до высокого забора у участка Копейкиных. Фрося, зажав пакеты в одной руке, ловко открыла электронный замок. Они ввалились в прихожую. Миша с облегчением сбросил с себя всё оборудование на ближайшее кресло, едва не задев напольную вазу. Раздался тихий, но довольный вздох. Он поправил волосы и сказал Каролине:

— Надеюсь, ты понимаешь, что за эксплуатацию несовершеннолетних и использование рабского труда я имею полное право потребовать у тебя процент с продаж этой твоей коллекции.

— Если ты забыл, — улыбнулась Фрося Мише, прежде чем Каролина успела что-то сказать, — то моя комната самая светлая. А она наверху.

Фрося и Каролина захихикали и побежали вверх по лестнице, тряся пакетами. Миша остался стоять в прихожей, глядя, как быстро удаляются их фигуры. Собрав волю в кулак, он снова взвалил на себя штативы и сумку с лампой и начал свой нелегкий путь наверх. Привычная лестница казалась ему теперь круче Эвереста.

Дверь в комнату Фроси была распахнута настежь. Пакеты валялись на кровати, декоративные подушки были сброшены на пол. Каролина, сгорая от нетерпения, уже пыталась в одиночку распаковать самый большой софтбокс, смахивающий на здоровый серебристый парашют. В дверях наконец возник Миша. Он наблюдал за их суетой несколько секунд, ничего не говоря — его физиономия и без слов передавала нужный посыл.

— Куда прикажете сложить орудия пыток?

— Туда! — Махнула рукой Каролина. — И не называй так мой свет! Лучше помоги-ка вот это собрать. В инструкции ничего не понятно, там одни иероглифы!

С глубоким вздохом он присоединился к ним. Следующие пятнадцать минут прошли в мучительной борьбе с хромированными спицами и непослушной тканью.