Мария Судьбинская – Ряженье (страница 7)

— Скажите, Михаил, а почему в вашем классе такое... особенное отношение к Вале Костанаку?

Что-то холодное и тяжёлое упало ему в грудь. О Вале? Сейчас? Она могла спросить о чём угодно — о его планах, о книгах, о чём-то, что позволило бы ему раскрыться. Но она, как назло, спросила о Костанаке. К тому же, что в классе полно других, куда более достойных объектов для внимания... Копейкин фыркнул, поправляя коробку, и постарался, чтобы его тон остался прежним — лёгким, снисходительным.

— Какое отношение? Его подкалывают. Как и Малинова. В чём вопрос?

— Подкалывают — это немного другое. А на Валю смотрят, как на прокажённого. Будто он виноват в чем-то.

Они зашли в учительскую. Копейкин повернулся к ней, скрестив руки. Его поза была уверенной, но все же он чуток забеспокоился. Она настойчиво смотрела на него, ожидая ответа, и ее её настойчивость была оскорбительной – Копейкин и думать о Костанаке не желал. Это никогда не было его проблемой.

— Вы про случай в пятом классе? — Он произнёс это с подчёркнутой неохотой, давая понять, что тема ему неприятна. — Да, была трагедия. Девочка погибла. Костанак был там. На него и упала вина.

— Упала? — Алиса подняла бровь.

Раздражение, острое и ядовитое, кольнуло его. Она копает и в упор не видит, что перед ней стоит он, Миша Копейкин, живой и реальный!

— Все, кто там был, сказали, что он толкнул Арину. И он сам не стал ничего отрицать. — Миша пожал плечами, вкладывая в этот жест всю возможную долю холодного презрения. «Пожалуйста, пойми, что это меня не касается, что я выше этого» — умолял он её безмолвно. — Что тут ещё обсуждать? А это «особое отношение», как вы выразились… Это социально обусловленная роль. Классу нужен был виноватый, он нашёлся.

— И никто не сомневался?

Копейкин нахмурился.

— Сомнения — это для следователей и философов. — Отрезал он, и в его голосе теперь уже в открытую звучала злоба. — А нам что, заняться не чем? Говорю же – Костанак не отрицал.

Он кивнул ей, резко надел наушники и вышел. На душе остался неприятный осадок от всего разговора. Копейкин шел по коридору к раздевалке, и в ушах стоял её голос: «...такое... особенное отношение к Вале Костанаку?». Эта фраза задела его куда сильнее, чем он готов был признать.

Он зашёл в раздевалку как раз в тот момент, когда Олег Святкин, который никак не мог успокоиться и всюду искал виноватых, тыкал пальцем в грудь Костанаку.

— ...и из-за таких сопливых, как ты, мы вечно в пролёте! Ну ты же не девочка, ей богу! Хоть бы в сторонке стоял, а не под мяч подныривал!

Валя как обычно смотрел куда-то в пол, стараясь не реагировать, и осторожно собирал вещи. Он потянулся за своей старой, потертой курткой, висевшей на крючке. Пальцы его дрожали, и куртка упала на грязный пол, прямо между ним и Копейкиным. Валя тут же присел, чтобы поднять её.

Копейкин, не дрогнув, сделал шаг вперёд, чтобы пройти к своему шкафчику. Острый носок его ботинка небрежно наступил на рукав его упавшей куртки. Копейкин небрежно опустил глаза и слегка пнул куртку в сторону.

— Вы надоели уже. — Брезгливо бросил он, обращаясь и к Костанаку, и к Святкину.

Последний звонок очень быстро вытолкнул всех в раздевалку, а оттуда – на улицу. Школа опустела так быстро, будто ученики сбегали с тонущего корабля. За считанные минуты шумная масса детей рассосалась по дворам и переулкам, и у школы остались лишь те, кому идти было некуда, или те, у кого были свои, недетские дела.

Ближе к вечеру Фрося и Миша медленно вели Раю по главной аллее. Официально — «подышать воздухом», но на деле это была засада. Рая, закутанная в тёплый комбинезон, шаркала ногами по шуршащему ковру из листьев, её взгляд был устремлён внутрь себя, на мир, недоступный остальным.

Именно тогда из-за поворота, ведя на поводке упитанного пса цвета кофе с молоком, появился Арам. Он был именно таким, каким запомнился со времён визитов к их отцу — подтянутый, с густыми чёрными волосами и внимательными, немного усталыми глазами. Увидев их, он на секунду замедлил шаг, и на его лице мелькнуло узнавание.

— Здравствуйте. — Ровно, без эмоций, кивнул он, и его взгляд равнодушно скользнул по Рае. Собака потянулась к девочке, но Арам твердо натянул поводок. — Не подходи, Джесси.

Больше он ничего не сказал, не задал вопросов, не проявил ни малейшего личного интереса. Прошёл мимо, как проходят мимо случайных прохожих. Через двадцать метров он отпустил собаку с поводка, и та радостно помчалась к кустам.

Копейкины переглянулись. Взгляд Фроси был острым и разочарованным. Миша ответил ей едва заметным сужением глаз. Они не обменялись ни словом и напоследок покачали друг другу головами, продолжив свой путь. Каждый держал Раю за руку. Её маленькие ладони лежали в их больших и холодных, а сама она неуклюже переступала с ноги на ногу.

Ее глаза с интересом блуждали по оголённым кронам деревьев.

В этот момент с боковой тропинки, громко споря о чём-то, вывалились Святкин и Вахрушин. Олег шёл в расстёгнутой куртке поверх школьной формы, руки в карманах, с привычной развязной уверенностью.

— Что, Копейкины, нянькаете? — Бросил Святкин, останавливаясь и остроумно ухмыляясь. Его глаза, холодные и насмешливые, скользнули по их сплетённым рукам с Раей. — А мамаша, видать, опять с кем-то по делам, раз вам со своей аутисткой гулять приходится?

Саша неловко откашлялся.

Миша застыл, его пальцы в карманах сжались в кулаки. Фрося резко шагнула вперёд и почти побелела от злости:

— Заткнись. — Рявкнули они хором, и Фрося продолжила: — У тебя есть пол минуты, чтобы извиниться.

— Полминуты? Щедро. — Усмехнулся Святкин, но, встретив взгляд близнецов, вдруг сник. — Ладно, ладно, не кипятитесь. Пошли, Саш.

— Мразь! — Тихо, но отчётливо выдохнула Фрося, глядя им вслед. Её пальцы нежно поправили воротник Раиной курточки.

Копейкины постепенно пошли в сторону дома. На Святкине и Вахрушине случайные встречи не закончились.

Не успели они отойти и ста метров от парка, как у подъезда девятиэтажки их нагнал шумный розовый Кайен, за рулём которого сидел мужчина в малиновом спортивном костюме с золотой цепью на шее, толщиной в палец. Это был Виктор Карельский, отец Каролины. Он высунулся из окна, сияя улыбкой во всю ширину лица.

— Миш, Фрось! Здорова! Малую из садика забираете? — Он густо пах дорогим парфюмом, перебивающим запах автомобильного освежителя. Его взгляд на мгновение задержался на Рае, но быстренько отвел в глаза сторону, смущённый её взглядом в никуда.

— Здравствуйте, Виктор Петрович. — С ноткой брезгливости ответил Миша, едва кивнув.

— Каролина дома? — Вступила Фрося, чисто чтобы поддержать видимость разговора.

— Ага, уроки там постигает! — Карельский хлопнул ладонью по рулю. — Вы к ней заходите, когда хотите! Всегда рады! Кстати, насчёт той мойки на Ленинградской, Миш, передай отцу…

— Давайте потом. — Миша резко, почти грубо оборвал его. — У нас сейчас нет времени. Извините.

Он взял Фросю под локоть и буквально потащил её вперёд, не оглядываясь на смущённо бормочущего Карельского.

Бизнес Карельских — две автомойки на въездах в город и автомастерская были выстроены по одному принципу: «побольше хрома, позолоты и неоновых вывесок». Виктор Петрович искренне считал, что роскошь должна быть видна издалека, а его жена щеголяла в норковых шубах даже в оттепель, лишь бы все видели — им есть, на что их носить.

Их деньги были честно заработаны на грязи и поте — сначала Виктор мыл машины сам, с двумя помощниками, потом взял в аренду первый бокс, потом выкупил его. Он был гением выбивания тендеров и обхода налогов, но полным профаном в тонкостях вкуса. Он лез из кожи вон, чтобы вписаться в нужные круги, пытался выстраивать дружбы со страшим Копейкиным, но его попытки выглядели как золотая табличка «здесь живёт богач» на двери из дешёвого шпона.

— Надеюсь, больше мы никого не встретим. — Сказала Фрося, когда Карельский скрылся из виду.

— Особенно его. — Брезгливо поморщился Миша. — Каждый раз, после разговора с ним, мне как-то не по себе…

— И зачем он постоянно пытается втереться в доверие к отцу? — Фрося покачала головой. — Думает, если будет достаточно навязчив, его начнут воспринимать как равного?

— Хорошо, что Каролина хотя бы старается… У неё есть стиль…

— Да, — согласилась Фрося, — и она не лезет с «советами по бизнесу», как ее папаша. И не пытается копировать нас.

Дочь Карельских служила и предметом гордости, и источником постоянного недоумения. Каролина отчаянно пыталась сгладить их кричащую вульгарность своей безупречной, почти аскетичной элегантностью. Она стыдилась золотых кранов в их таунхаусе, стыдилась папиных разговоров о «бабках» и «разводах», стыдилась маминой страсти к брендовым вещам с гигантскими логотипами.

Автомастерская Карельских, громадный гараж с заляпанными стенами и запотевшими окнами, пряталась в сумерках. Здесь пахло соляркой и горьковатым машинным маслом. В центре, под одиноко гудящей люминесцентной лампой, стояла иномарка с разинутым капотом.

Рядом с ней, в ореоле тусклого света, работал Паша Майский.

Он не вытирал пот и не поправлял волосы. Гаечный ключ он чувствовал, как продолжение руки. Каждую открученную деталь он клал на верстак, застеленный чистой ветошью, выстраивая их в безупречный ряд — от самой крупной до самой мелкой. Тихо здесь было, не считая рабочего шума где-то в глубине здания — возможно, работал компрессор или котёл.