Мария Судьбинская – Ряженье (страница 69)

— Да? —Послышалось с того конца.

— Привет,тёзка. — Бросил Тряпичкин лениво. — Как мы с тобой вопрос будем решать?

Копейкин узналТряпичкина по голосу.

— Какой вопрос?— Переспросил он, стараясь сохранить спокойствие. — Ни «привет», ни«здравствуйте». И с чего ты таким тоном начинаешь?

— А каким тономя должен начинать? Копейкин, не в твоем положении сейчас рыпаться… Вопрос… — Онна секунду призадумался. — Разбитого телефона Колядина.

Копейкиннедолго помолчал.

— Телефона?.. —Повторил он слащаво. — Отдам я ему деньги за его несчастный покофон.

— Нет. Не запокофон…

— Извиняюсь. Заего несчастныйКсяоми Редми ноут ультра сколько-то там эс.Или какой унего был? Я же, если уж на то пошло, не в труху его разнёс. Экран поменять… на ксяомиредми ультра сколько-то там эс— пять тысяч максимум.

— Слушай,откуда в тебе столько наглости? Копейкин, у меня в галерее твоя рыдающая морда.Довольно чёткая.

— Ну ирассылай, — ответил Копейкин спустя секунд пять, — чего ты хочешь? Чтобы явернул деньги Колядину? Я верну. Пусть напишет сумму. Но если вы собрались меняшантажировать этой... фотографией, — он чуть споткнулся на слове, — то я в этиигры не играю. Один раз поведусь — вы её не удалите. Удалите — восстановите.Это никогда не кончится. Я, по-твоему, не знаю, как работает шантаж?

— Копейкин, —начал Тряпичкин тихо, — дело, как бы, получается, и не в телефоне. И ты этознаешь. «Телефон» — это такая аллегория на весь тот кошмар, на который ты,поступив не очень красиво, обрек Колядина, Святкина и Вахрушина. Да дажеКостанака. Как «вальс», знаешь? И колышет нас тут всех не экранчик Колядина. Ато, что ты ушел безнаказанным. А Колядин на тебя, на минуточку, даже заявлениене написал. И тебе нормальным это кажется? Нормальным кажется, как ты всехподставил? Этот вопрос нужно решать.

— Кто-то из васхоть раз со мной на эту тему говорил? — Спросил Копейкин почти обиженно. — Ктвоему сведению я перед отцом и инспектором чуть ли не в истерике бился —просил меня не отмазывать. Это не от меня зависело, идиот. Вы меня всеочернили, сказали, что я с ментами сотрудничаю, что меня по блату отмазали. Тыдумаешь, мне это было приятно? Я отцу сразу сказал, что лучше в колонию сяду,чем меня любовник матери отмазывать будет.

— Вот оно какполучается? Нет, Копейкин, извини, не знал. Мы думали, ты просто урод, аоказывается — у тебя вон какая душевная драма. Я эту драму как считать долженбыл? По морде твоей рыдающей? Это словами должно оговариваться, во-первых.Во-вторых, Копейкин, я че-то не понял все равно: если уж ты такойпринципиальный страдалец, почему ты на совете не сказал «нет, это неправда,беру всю вину на себя». Они бы ничего не сделали, если бы ты вслух это озвучил.Четко и внятно. Но ты промолчал. Что же, драма, получается, не такая уж идушераздирающая?.. Что за дурацкое оправдание… «Кто-то из вас хоть раз со мнойна эту тему говорил?» — передразнил Тряпичкин, — ты меня виноватым пытаешьсявыставить? Меня? В чем? Мы даже не общаемся. И Колядин. И Святкин. И Вахрушин.Никто с тобой общается… Вернее, нет, Копейкин — это ты не общаешься ни с кем…

— Че тебенадо-то?! — Вырвалось у Копейкина. — Промолчал я потому, что не смог пойтипротив отца. Смейся. Вот такой я бесхребетный. И че теперь делать?

— Я не знаю, —честно сказал Тряпичкин, — я тебя и хочу спросить. Как ты свою вину заглаживатьбудешь?

Копейкинмолчал.

— Мне тожекое-что непонятно, Тряпичкин. — Сказал наконец он. — А что, Колядиннезаслуженно получил? Он что, над Костанаком не издевался?

— Не в этомдело… — Начал Тряпичкин, но Копейкин резко перебил, набирая обороты.

— Нет, стой.Ответь: Колядин получил незаслуженно? Ты отрицаешь, что они все еготравили? И травили жёстче? Отрицаешь, что Колядин мне в последний раз ещёи помог? Когда это несчастное «сам» выкрикнул? Этого не было, что ли?

— Это было. —Признал Тряпичкин, нахмурившись.

— Так что ты отменя хочешь? Получается, ты меня лицемером и трусом выставляешь. А сампризнаёшь, что твои пацаны виноваты не меньше. Они получили то, что заслужили.И вам, выходит, обидно, что я — нет? Я бы ещё понял, если бы я всю вину на нихперекинул. Но я не один травил Костанака. Более того — я считаю, что мой вкладминимален. Он есть. Да, мои последние слова стали... последними. Но он же из-замноголетней травли ушёл. А её инициатор — не я… А вы… Вы ловко всё… Всёперевернули! В чем же я виноват? В том, что наорал на Костанака, и из-за этогорасследование началось? И в итоге вышли на вас? В том, что, грубо говоря,нечаянно дал наводку. И пацаны твои — получили, что заслужили. В этом явиноват?.. По-хорошему… По правде… Посправедливости…мы вчетверомдолжны были получить. Я не получил. Мне стыдно за это…

—Копейкин-Копейкин-Копейкин! — Перебил Тряпичкин. — Стой теперь ты. Хорошо.Другой давай вопрос. То есть ты признаешь свою вину, и действительно принимаешьто, что травля Костанака с твоей стороны была глупой. Ты раскаялся и готовизвиниться перед Костанаком, если он вернется?

— Нет. —Ответил Копейкин.

— Почему нет?

— Потому что небыло бы за что — его бы не травили.

Тряпичкинприщурился:

— И за чтожетыего травил? И за что тебе тогда стыдно?

— Я? Начнём стого, что «травить» в моём случае — неправильное слово. Я над ним, скажемтак... позволял себе колкости. Но! — он снова сделал эту раздражающую паузу, —я не говорю, что это освобождает меня от ответственности.В рамках системыя должен был получить вместе с твоими пацанами. Ты спрашиваешь, считаю ли ясебя виноватым по совести? Скорее нет, чем да.

— Почему?

— Потому чтоКостанак — слабак. И как человек он мне неприятен. Он… дисфункциональныйэлемент. Портил командные игры, из-за него вечно конфликты. Это всё — он. Япросто не люблю его. Поэтому и... позволял себе.

— Крутаямораль.

— А у тебя? —Копейкин вдруг вспыхнул. — Ты вообще выгораживаешь Колядина! Тряпичкин, всемплевать на Костанака! Тебе, мне, твоим пацанам! Не плевать на то, что этаистория всплыла. Но вы все из себя такое стали строить, будто действительноверите, что я тут главный злодей! Они виноваты, Тряпичкин, ало! И я виноват. Ночто ты теперь от меня хочешь? Чего ты хочешь? Что делать? Ты хотел, чтобы я насовете сказал: «Нет, ребят! Это я Костанака годами травил»! Ты себя слышишь?Знаешь что, Тряпичкин? Колядин — отъявленный подонок, получивший позаслугам. А ты — лицемер, который защищает подонка и ещё имеет наглостьтребовать чего-то с меня…

Повисломолчание. Тряпичкин неосознанно пялился на постер с проклятым Синистером, накоторого они буквально на той неделе ходили компанией.

С Копейкиным недоговориться, ничего не обсудить. Он железобетонно прав, и он не видитпараллакса, и никогда его не увидит, так о чем с ним можно было спорить?Колядин для него — отъявленный подонок, а не жертва обстоятельств, как длянего, Тряпичкина. И чтобы объяснить свою позицию Копейкину, ему, выходит,остается только рассказать о том, что на самом деле случилось на каникулах впятом классе. И не факт, что Копейкин этой историей проникнется — Тряпичкинведь не проникся его «душевной драмой».

И что же,выходит — он и в правду лицемер, а судьба Костанака никого не заботит.

— Лицемер… —Повторил Тряпичкин и медленно, задумавшись сказал в первую очередь сам длясебя: — Лицемер — это у нас тот, кто выбрал узкую лояльность вместо широкойчеловеческой справедливости… Так?

— Это тот, ктогнусным поступкам приписывает псевдоморальный смысл.

— Тогда ядействительно лицемер…

— Я вернуденьги. Ни больше, ни меньше. Фотографию — сливай.

Копейкин бросилтрубку.

Тряпичкиностался один в полутьме фудкорта, если не считать случайную парочку,дожидавшуюся своего сеанса. В ночном кинотеатре крутили только проклятый«Синистер», а днём — бесконечные ремейки русских сказок. Они с Колядиным ходилипочти на все отечественные премьеры — брали по Пушкинской карте, ведь поройболтаться на улице зимой было себе дороже. Так Тряпичкин стал невольным гуруроссийского кинематографа. После каждого такого фильма приходилось отмыватьсядешёвым ужастиком, а после ужастика — возвращаться к сказкам, чтобы стереть изпамяти предыдущий кошмар.

Разговор сКопейкиным оставил у него ужасное послевкусие. Чего только он от него хотел,чего добивался? Копейкин ведь и сам задал ему этот вопрос, указал на то, что ондействует, как безумный. Неужто вся эта история так его задела, что Тряпичкин,ошпаренный эмоциями, надеялся заставить Копейкина поверить в то, что он здесь —не прав?

Какие-тострашные сомнения закрутились у Тряпичкина в голове. Он и раньше понимал, чтоего позиция шаткая, но теперь он увидел её со стороны. Увидел себя состороны: идиота, который требует покаяния у человека, живущего по другимзаконам. Вся эта нелепая, запоздалая месть Копейкину и Марку — месть за то, чтоони вскрыли старое, — имела смысл только в его узком нарративе.

А что тогдавообще в этой истории было справедливо?

И из-за чеговсе началось?

Для него всеначалось с того, что Колядин пару дней назад вдруг заявил, что ненавидит жить.И все эти дни Тряпичкин был готов сам убить всех причастных к этой истории.

Сам не знаязачем, он набрал Святкина.

— Ало? —Отозвался тот.

— Ты где?

— Дома. А че?

— Ты по Маркуслух пустил?

— Пустил. —Святкин ответил без колебаний, даже с оттенком деловой гордости. — Думаю, днячерез три-четыре обработают.