Мария Судьбинская – Ряженье (страница 51)
Время шло, Женявсе молчал, нервно перебирая пальцами.
— Так в чемвиноват Костанак? — Снова спросил инспектор.
— В том, в чемего обвинил Копейкин. — Отчеканил Женя.
— В чем егообвинял Копейкин? — С раздражением переспросил Игорь Владимирович.
— В том, что онведет себя, как жертва.
— Ясно. Японимаю это так: он стал вести себя, «как жертва», после инцидента в пятомклассе, чтобы не казаться агрессором. То есть, фактически, обвинения Копейкинаи твое «сам» отсылают к смерти Арины? То есть: «Костанак
— Я не понимаювас. — Выдавил Женя.
— Твое «сам» –означало «Ты, Валя – сам виноват в смерти Арины, и поэтому – на травлю себятоже сам обрек»?
— Не понимаю. —Повторил Колядин. — Совсем не понимаю, как это связано.
— Костанак –сам виноват в смерти Арины? — Спросил вдруг инспектор.
Женя всемолчал.
Инспекторвыждал пару секунд и спросил так строго, как мог:
— Костанак –убийца Арины?
Ответа непоследовало. Женя сидел, опустив голову, его пальцы бешено барабанили поколеням.
— Отвечай! —Рявкнул инспектор, ударив рукой по столу.
— Да. —Выдохнул Колядин.
— В глаза мнесмотри. — Приказал инспектор, не моргая.
Женя резкоподнял голову. Его глаза были полны слёз — от страха, от ярости, от бессилия.
— Да. —Повторил он.
Их взглядывстретились. В глазах Жени не было ни злобы, ни торжества – один только ужас иотчаянная просьба: «Отстань. Хватит. Не заставляй меня говорить». Это «да»,произнесённое прямо в лицо, было самой слабой, самой лживой клятвой, которуюинспектор когда-либо слышал.
И тут Женя, всёещё глядя на него, медленно, почти театрально, поднял руку и коснулся пальцамизатылка. Он поморщился, как от внезапной боли, и его взгляд помутнел.
— Голова… —Прошептал он. — Кружится… Темно… — Он резко обернулся к завучу, сидящей сбоку,нарочно демонстрируя ей голову. — Я, кажется… не могу…
Завуч ахнула,увидев кровь.
— ИгорьВладимирович! У мальчика кровь! Что случилось?
— Это Копейкин,— тихо, но отчётливо, глядя в пол, сказал Женя, — в туалете… только что.Телефон разбил мне и голову.
Инспекторсидел, вцепившись пальцами в край стола. Его лицо было бледным и почтиперекошенным от злости. Он видел спектакль, но не мог его остановить – любаяпопытка придраться сейчас выглядела бы чудовищно. Его планы рушились на глазахс катастрофической скоростью.
— Он… что? —Выдавила завуч, не веря своим ушам.
— Ударил! —Прокричал Женя, почти плача. — Телефон разбил! Я… Игорь Владимирович… Я… Япоэтому не совсем понимаю, о чем вы…
— Ты этосерьёзно? — Голос инспектора прозвучал хрипло. Он пытался взять себя в руки,вернуть себе роль следователя. — У тебя есть доказательства? Свидетели?
— ИгорьВладимирович, — строго сказала завуч, поднимаясь. — Мальчику нужно в медпункт.
Инспектор немог подобрать слов. Женя, продолжая изображать слабость, позволил вывести себяв коридор. На пороге он на секунду задержался, обернулся и посмотрел прямо наинспектора — коротким, тяжелым взглядом.
— Наталья, —бросил он помощнице, — будь здесь.
Он поднялся,помаячил над столом секунд десять для вида, и тоже вышел в коридор. Молнией онлично побежал до класса. Не стучась, он распахнул дверь, прервав урок наполуслове.
Когда класслично увидел человека в форме – сердце каждого ушло в пятки.
— Копейкин. —Произнес инспектор ровно. — Со мной. Немедленно.
Все тотчасуставились на Копейкина. Даже учительница посмотрела на него с опаской.
Миша вышел. Вкоридоре инспектор схватил его за локоть и почти уволок в первый открытыйпустой кабинет, не дав ему опомниться, запер дверь изнутри висящим на гвоздикеключиком.
— Ты совсемидиот?! — Прошипел он. Он встал так близко, что Миша отшатнулся к столу. — Ятам из кожи вон лезу, чтобы выгородить тебя, пока ты ревёшь, как девчонка, аты... ты находишь время и силы избивать Колядина?! Это правда!?
— Он... он меняснимал... — Начал было Копейкин, снова будучи на гране, но инспектор грубо егоперебил.
— Да мнеплевать! У него на затылке кровь! КРОВЬ, Копейкин! И завуч это видела! Онсейчас в медпункте, и если он напишет заявление, тебе конец! Ты понимаешь?! Тыответь мне сейчас: ты его бил? Да или нет?! И только попробуй сейчас зарыдать.
Миша всеотступал, вжимался в стену, и с каждым словом инспектора – все пригибался ипригибался. Он не плакал, а был на грани истерики, когда слезы текут беззвучно,сами по себе.
— Отстаньте… —Выдохнул он. — Умоляю, не трогайте меня… Оставьте…
— «Отстаньте»?— Инспектор смотрел на него с отчаянием и злостью. — Миша, я тебе помочьпытаюсь! Ради мамы твоей!
— Не надо мнепомогать! — Закричал Копейкин. — Отстаньте! — Он метнулся к двери. — Я ненавижувас, ненавижу! Не хочу вашей помощи! Не нужна она мне!
Забыв, чтодверь запрета, а ключик у инспектора, он принялся с силой дергать ручку двери. Потомон с отчаянным рыком ударил по ней кулаком.
— Открой... —Он обессиленно сползал по двери на пол. — Откройте... я не могу... я не могубольше...
Инспекторосторожно подошел ближе и присел на корточки с хрустом в коленях.
— Не трогайтеменя. — Тут же сказал Копейкин, хотя инспектор, кажется, и не собирался. —Откройте…
— И за что тыменя, стесняюсь спросить, ненавидишь?
— Вы семью моюразрушили. Все разрушили. До последнего.
— Не припомнютакого.
— Вы… Из-завас… Мама… — он запинался на каждом слове, — зачем мама за папу замуж вообщевышла, если всю жизнь вас любила? Зачем она нас с Фросе й родила, если мы не нужны ей?
— Откуда вообщевзялся последний вывод? Миша, вы с Фросей для своей мамы – самое дорогое в еежизни. К твоему сведению, я работаю здесь со вчера. Все твои одноклассникисказали, что ты – мудак. И, судя по всему, ты действительно – мудак. Я ещевчера вечером сказал твоей маме, что не хочу тебя покрывать. Потому что – во-первых– я не хочу покрывать никого. Во-вторых – ты, черт возьми, откровенно виноват!И ты продолжаешь это доказывать! Но мама твоя так за тебя переживала, что всюночь плакала, не спала. И ты говоришь, что ты ей не нужен. Разве так можно,Миша?
Копейкин сиделна полу, прислонившись к двери, глядя в никуда.
— Она...плакала? — Переспросил он.
— Всю ночь.Из-за тебя. Из-за того, что ты натворил. И из-за того, что я не хочу тебяпокрывать.
— И правильно.— Прошептал Миша. — Не надо. Ничего не надо. Ни её слёз, ни вашей... вашейгнилой помощи.
— Почему онагнилая? Потому что она от меня? Потому что я — плохой человек?
— Вы всеплохие, — выдохнул Копейкин, закрывая глаза, — вы... взрослые. Вы все лжёте.Сначала лжёте, что любите, потом лжёте, что помогаете. А на деле вам всё равно.Вам надо, чтобы было тихо и удобно… Мама… родила детей от нелюбимого человека.Чтобы что? Чтобы зачем? Папа… которому лишь бы шито-крыто было… Мама тоже папеговорила, что любит. Я… а я наивно думал, что у нас любящая, большая семья…Папа… который тоже – вроде бы и любит… а потом говорит – в интернаты вас поразные концы света…Чтобы что? Чтобы зачем? Сам на маму обижен, что она его нелюбила, сам любить не умеет – потому что глаза закрывал, а выходит – и он ее нелюбил… раз ему все равно было… только когда узнал, что Рая – аутистка… тогдатолько… потому что, потому что – это уже не шито-крыто… Знаете, будь вы блондин– ему бы все равно было… потому что тогда другим и не было бы видно… что она неего дочь…
Колядин, темвременем, сидел в кабинете медсестры. Ранка больно щипала, но боль хоть немногопривела его в чувства – слова инспектора так ударили по нему, что он серьезнорисковал упасть в обморок. Понимание, что ему придется вернуться в кабинет кИгорю Владимировичу, мучило его, но он ничего не мог с этим поделать. Нидумать, ни готовиться не получалось. Женя маячил на гране ступора.
Когда онвернулся, инспектор как и не вставал. Он еще немного потыкал Женю, покричал нанего, но тот уже неиронично ничего не понимал. Не сумев выдавить из него нислова, Игорь Владимирович отпустил его.
Когда Колядинвернулся, и урок закончился, Тряпичкин, Вахрушин и Святкин облепили его со всехсторон. Они утащили его под лестницу, как контуженного. Женя явно был не в себе– он путался в словах, и у него действительно кружилась голова – но не отудара, а от стресса. Святкин и Вахрушин донимали Женю, как могли.
— Я так и непонял! — Не унимался Святкин. — Что он говорил про Арину?
— Про Арину… Онпро Арину… Ну, спросил, кто Арину убил…
Колядин съехалпо стене, опустив голову на колени. Святкин и Вахрушин, поняв, что выжать изнего ничего не выйдет, и увидев, что он совсем не стоит на ногах, врастерянности отстали, перешептываясь между собой.