Мария Судьбинская – Ряженье (страница 48)

Они ненадолгозамолчали.

— Вы идиоты? —Спросил Тряпичкин. — Я понимаю, крыша у вас потихоньку съезжает от всего этого…Но нужно хотя бы стараться мыслить здраво.

— Слушай, мыпросто готовимся к худшему. — Отмахнулся Вахрушин.

— Вы неготовитесь, а сопли какие-то размазываете. Может, стоит здраво оценить ситуациюнаконец? Прикинуть, что вам будет?

Святкин резкоподнял голову, сузил глаза.

— Ничего нам небудет. Ничего не докажут. Сегодня все… Даже Марк… сказали, что Копейкинпоследний орал на него. Один чёткий след. Нас там и близко не было.

Вахрушинпосмотрел на Святкина почти с сожалением.

— Так… — Тихоначал Вахрушин. — Ладно, Олежа… Ты думай о своем… — Он обернулся к Колядину. —Систематическая травля? Четыре года? Её полшколы подтвердит. Это же... — Онзамялся, подбирая слово.

— Сто десятая.— Холодно, почти профессионально вставил Колядин. Все взгляды обратились кнему. — Доведение до самоубийства. Если докажут, что именно наши действия —ключевые. И если вам уже шестнадцать, — он посмотрел на Святкина и Вахрушина, —то вам — тюрьма. Мне пятнадцать — колония для малолеток. Не санаторий, будьуверен.

— А... а если истарую историю вскроют? — Прошептал Вахрушин. — Про Арину...

— Сокрытие, —коротко бросил Колядин, — лжесвидетельство, враньё на допросе по факту смерти.Мелочь, конечно… но к общей картине прекрасно пришьётся…

Святкин,бледнея, но всё ещё пытаясь держаться, выдавил:

— А на зоне...Сто десятая... Это сильно плохо?

— Да. — ОтветилКолядин без раздумий. — Там сидят те, у кого есть хоть капля понятий. А попонятиям, — он сделал паузу для верности, — человеку, который довёл невинногодо петли… Ну… Как бы сказать… Жить не дадут…

— Ладно-ладно!— Святкин замахал руками. — Этого не будет… Все – на Копейкине.

— На Копейкине…— Повторил Женя, задумчиво рассматривая во мраке узоры, что выводил Тряпичкинна крыше.

Колядин постоялтак еще чуток, как вдруг его передернуло. Он вскинул голову, широко открылглаза.

— Копейкинаотмажут. — Сказал он тихо и чётко.

— С чего вдруг?— Тут же огрызнулся Святкин.

— Потому чтоего мать — шлюха, которая трахается с инспектором! — Почти выкрикнул Женя, и вего голосе звенели и злоба, и отчаяние. — Понял? Его отмажут по блату!

Воцариласьмёртвая тишина. Святкин и Вахрушин были совершенно обескуражены и не находилислов. Женя тяжело дышал, глядя на их потрясённые лица.

— Чё? — выдавилСвяткин.

— Всё! — Женяедва ли не покраснел. — Я пошёл. Сидеть тут — время терять!

— Жень,погоди... — начал Вахрушин, но Колядин уже спускался с крыши, не оглядываясь.

Тряпичкинбросил на Вахрушина и Святкина короткий, оценивающий взгляд, быстро поднялся и,кивнув на прощание, бросился догонять Колядина.

Колядин не шел,а бежал. Он слетел по железной лестнице, рванул во дворы. Это осознание,резкое, внезапное, обернулось вспышкой кошмарной злости. Вахрушин и Святкинвыводили из себя. Костанак, который взял и сдох, подставив их всех. Копейкин, окотором он умудрился забыть, не подумать! Несправедливость, отчаяние простоубивали его изнутри.

Колядинзакричал, ругаясь, и с силой ударил кулаком по стене. От боли стало почтихорошо, и он ударил снова – хотелось не останавливаться: крушить, ломать,рвать, выбить стёкла в ближайшей машине, разнести палатку с шаурмой, вломитькому-нибудь в рыло.

Тряпичкин резкоодернул его за плечо.

— Успокойся,дегенерат! — Закричал он ему прямо в лицо.

Колядин с силойоттолкнул Тряпичкина.

— Всему конец!Всему! Его мать спит с ментом! Это всё! — Он почти не дышал, слова вылеталискороговоркой, спотыкаясь друг о друга. — Его отмажут! Сделают белым ипушистым, а нас... нас задушат! За него! За Костанака! За всё! И мы ничего несможем! Ни-че-го! Потому что у него шлюха-мать и она трахается с тем, ктодолжен всё расследовать! — Вдруг в его глазах мелькнула какая-то дикая, детскаянадежда. — А может... Может, он... адекватный? Мент-то? Может, он всё равнодокопается? — Но тут же Женя сам себе ответил, и взвыл ещё пронзительнее отгорького осознания. — О чем я, где он — адекватный?! В прошлый раз он делозакрыл! Закрыл, и мы вышли сухие из воды! А сейчас... сейчас он её сына будетвыгораживать! Понимаешь!?

Тряпичкин далему легкую пощечину.

В восемьпятнадцать следующего утра он ждал Колядина у подъезда, от скуки разглядываяободранные брошюры о помощи наркозависимым. Женя вышел на пару минут позжеобещанного, и, выпрямив спину, зачем-то принялся снимать куртку.

Вид у него былуверенный, волосы – как обычно растрепанные, а штаны были заправлены вберце-подобную обувь на тугой шнуровке. Из-под расстегнутого адидаса светиласьневыносимо белая, выглаженная рубашка. На манжетах поблескивали кричащиезапонки.

— Я готов. — Спафосом заявил Колядин, расставив ноги в позе супергероя.

— Ты чё, идиот?— спросил Тряпичкин в недоумении.

Колядинискренне удивился. Он даже оглядел себя.

— Смысле? Япостарался одеться посолиднее. Для ментов.

— Ты как вор взаконе на сходняк вырядился. — Безжалостно ответил Тряпичкин. — Ты определисьуж: рубашка или адидас. Еще бы галстук сюда накрутил.

— Чего? Я думалгалстук надеть, но я не особо умею его завязывать… И я его не нашел. Толькобабочку нашел… Но это как-то… по-гейски? Решил не позориться.

Тряпичкинобреченно вздохнул. Без лишних слов он схватил Колядина за шиворот и грубозатолкал обратно в подъезд. Женя завизжал, забрыкался, требуя объяснений.

— Мы опоздаем!— Кричал он. — Чё тебе надо!?

— Переодеватьсябудем. Слабоумный.

Они вошлиобратно в квартиру. Тряпичкин, убедившись, что дома у Жени никого, увереннопрошел в комнату и распахнул шкаф. Его взору предстало унылое зрелище: помятаятолстовка, которую Женя носил до своего «возвышения», до адидаса, две парыджинс, одни несчастные, затертые брюки и одинокий свитер. Пару рубашек —утепленных, не белых.

— Понятно. —Мрачно сказал Тряпичкин. — А у брата, может, что-то есть?

— У брата? —Женя удивленно моргнул. — Так вот же, — он ткнул пальцем в тот же шкаф, — этовсё его вещи.

— Это же твоивещи.

— Они же и вещибрата! Я же донашиваю! — С обидой в голосе объяснил Женя. — Из его личногошкафа я уже давно всё перетащил. Это наше общее наследство.

Тряпичкин сновавздохнул.

— Хоть что-то утебя есть, в чём ты выглядишь... ну... нормально? Не как гопник на выпускном?

Колядиннахмурился.

— Так вот! — Онпоказал на свою рубашку. — Она приличная! Глаженая!

— Колядин. Тыее хоть раз в жизни надевал? Ты даже на первое сентября был в футболке.

— Надевалвообще-то! — Вспылил Женя.

— Когда?

— Когда...когда ходил на репетицию вальса с Копейкиной!

— Точно! —Протянул Тряпичкин с убийственной издевкой. — Как я мог забыть твой звездныйчас? — Он принялся открывать все немногочисленные ящики в шкафу. — Зато носкову тебя до черта… А, они все по одному. Тогда ясно.

Отчаявшись, онзасунул руку в самый дальний угол верхней полки и нащупал что-то мягкое инемнущееся. Это оказалась серая, неприметная водолазка — немного поношенная, ночистая и целая.

— Вот. —Безрадостно произнес Тряпичкин, швырнув водолазку в Женю. — Снимай свой цирк,надевай эту парашу.

— Она мнебольшая! — Возразил Женя, швырнув водолазку обратно в Тряпичкина.

Тот перехватилводолазку прежде, чем она упала ему на лицо.

— Надевай! —Заорал он, снова бросив ее в Колядина. — Хотя бы посмотрим!

— Чё смотреть,если я итак знаю, что она большая!? Ты как мама говоришь! У нас времени нет!

— Нет временина твои визги! Надевай, я сказал!

Колядин,заворчав, стал переодеваться.