Мария Судьбинская – Ряженье (страница 47)

— Я... —Продолжил Женя, запнувшись. — Я, наверное, должен быть рад? Я его... непомню... Мама почему-то не брала меня на длинные свидания. И честно — славабогу... Я и короткие едва выносил... И говорил на них в основном я.... Бредвсякий... Чтобы время скоротать. Но в жизни о чем с ним говорить? Просто о чем?

— Я не знаю,Жень. — Честно ответил Тряпичкин. — Думаю, тебе необязательно старатьсявыстроить с ним теплые отношения.

— Я боюсь его.

Рука Тряпичкиназависла в воздухе, и он поднял голову на Женю.

— Боишься, чтотюрьма его поменяла?

— Нет. Я боюсь,что он такой же.

— Какой?

— Как я.

Тряпичкинподнялся и подошёл к краю гаража. Посмотрел сверху вниз — на Женю, на землю. Нато, как кружится в воздухе ещё одна порция пепла.

— Кого твойотец убил? — Спросил Тряпичкин. — И за что? Как?

— Я не знаю.Мама никогда точно не рассказывала. Я от разных людей слышал — от соседей, отзнакомых... Вроде бы как какой-то мужик приставал к маме... Ну, отец разозлилсяи... видать убил его? Со злости.

Женя замолчал,опустив глаза.

— И я…

— Не начинай. —

Женя чутьпомолчал.

— Отец за мамузаступился. — Ответил он наконец. — А я? Я из-за собственного страха человекана тот свет отправил. И делал это медленно, годами…

Он швырнулсигарету в темноту.

Неподалёкувдруг послышались голоса — Святкина и Вахрушина. Колядин и Тряпичкин нешелохнулись, не обернулись. Женя лишь лихо вздохнул.

Святкин иВахрушин поднялись на крышу. Завидев силуэты Колядина и Тряпичкина у парапета,Олег громко выкрикнул:

— Да ёкарныйбабай! — Он взмахнул руками и злобно топнул ногой. — Только хотели от ваших рожотдохнуть!

— Иди к чёрту!— Рявкнул Колядин, не оборачиваясь. Он достал вторую сигарету, поднёс к губам,снова принялся мучить колёсико зажигалки. Солнце уже село, воздух сталпронзительно холодным, и губы Жени слегка дрожали — то ли от холода, то ли отнервного напряжения. — Это наше место!

Святкин иВахрушин проигнорировали его слова. Ругаясь вполголоса, они прошлись по крыше,потом тоже присели на край, на корточки. Олег, заметив сигарету в рукахКолядина, тут же протянул руку:

— Дай одну.

— Этопоследняя. — Отрезал Женя, сжимая сигарету между пальцами.

— Ну и иди нахер. — Святкин полез в карманы, достал свою полупустую пачку и солиднуюзажигалку. Щёлкнул крышкой, протянул одну сигарету Вахрушину, другую зажалмежду губами. Яркое пламя зажигалки на мгновение осветило его лицо — резкое,раздражённое. Огонь перекинулся на обе сигареты, и Олег, выдохнув дым, бросил:— У нас свои.

Колядинпродолжал щёлкать колёсиком — раз, другой, третий. Звук был противным инавязчивым. Женя отворачивался, пытаясь поймать искру, но ветер гасил малейшеепламя.

— Ну что тыдрочишься с ней?! — Вдруг рявкнул Святкин, не выдержав. — Смотреть не могу, какбесит! Сюда иди!

Колядин, почтизавизжав, послал его на три буквы, но Олег уже дёрнул его за куртку, груборазвернул к себе.

— Да чё тебенадо?! — Женя замахал руками, пытаясь отстраниться.

— Да прикури,идиот!

Святкинприхватил его грубым, агрессивным движением и подтянул ближе. Он наклонился, иих сигареты коснулись кончиками. Пламя перетекло с одной на другую. Колядинзамер, удивлённо моргнул. На секунду всё замерло: холод, ветер, напряжение —остался только огонек. Женя растерянно посмотрел на свою сигарету, потом наОлега. Святкин тут же отстранился, прошептав себе под нос пару оскорблений.

Минуту онисидели в молчании.

— Ну чё вы,мужики? — Наконец спросил Вахрушин.

Все вздохнулипочти синхронно.

— Если онпомер, — медленно произнёс Женя, — нужно найти его труп раньше, чем это сделаютменты.

— Колядин. —Устало сказал Вахрушин, протирая глаза.— Ты скажи: ты это серьёзно? Тебе правда все равно, или тыпритворяешься?

Ветер трепалволосы Колядина, и он долго молчал, глядя на кончик тлеющей сигареты. Наконецон холодно посмотрел на Вахрушина.

— Вахрушин, —сказал он тихо, почти шёпотом, — а ты подумай. Как думаешь?

— Не знаю. Какбудто ты ответить боишься больше, чем того, что Валя мёртв… Как будто вам всемплевать, что он мёртв.

Святкин резковыгнул бровь, потом толкнул Вахрушина в бок — не сильно, но ощутимо.

— Чего? —Спросил Саша Олега.

— Да ничего,блин. — Ответил Святкин раздраженно и чуть помолчал. — Ты, Вахрушин, старуюситуацию не отделяешь от этой. То, что было с Ариной – это одна история. То,что происходит сейчас – история другая. И мы в ней правда не виноваты. —Знаешь, в чём разница? Тогда, когда мы на Костанака свалили… — он бросил косойвзгляд на Женю, — это чистая трусость была. Но что же нам теперь — не жить? Асейчас… Сейчас ведь правда Копейкин виноват. И ты говоришь: «Что мы опять валимна кого‑то третьего?» Так мы не валим. И он не третий.

Колядин весьсжался.

— И что же, —спросил Вахрушин с ноткой разочарования, — вы оба правда в это верите?

— Во что?

— В то, что мыне виноваты.

Колядину дикозахотелось встать и уйти. Он не верил ни во что, кроме собственного страха. Ион отлично понимал: Валя «исчез» не из-за одного Копейкина. Копейкин сталпоследней каплей, а Женя, ослеплённый паникой, еще и добил Валю, не видя, чтопереступает роковую черту.

Они втроем –он, Святкин и Вахрушин – все совсем разные. В пятом классе страх ударил поСвяткину достаточно сильно, чтобы сдать Костанака, но недостаточно сильно,чтобы инициировать травлю. Травлю начал он, Колядин. Самый трусливый. Самыйподлый. Потому что его страх всегда был сильнее.

Святкин же —верил. Или старался верить. Он помнил, как они на время отстранились отКолядина, чувствуя, что ложь перешла все границы. Но страх — штука липкая. Онмедленно, но верно втянул в эту грязь и Олега. Святкин сам того не заметил. Итеперь он яростно цеплялся за версию о собственной невиновности, потому чтолюбое сомнение вытаскивало на свет неприглядную правду.

— Мы? —Переспросил Святкин с раздражением. — Мы с тобой у стены стояли. Какая вина? Очем там думал Копейкин – я не знаю. И зачем Колядин под конец свои пять копееквставил – я тоже не знаю.

— И я не знаю…— Пробурчал Колядин, глядя во мрак.

— Он ушел, —сказал Вахрушин четко, — потому что его четыре года травили. А не потому, чтона него Копейкин наорал единожды.

— И че тыхочешь, я не пойму? — Спросил Святкин.

— Разделить свами вину. А вы ее упорно отрицаете.

— Слушай,Вахрушин, — неожиданно встрял Колядин, — если он помер – этого уже не вернуть.Ты сесть хочешь? Чтобы что? Ради великого искупления? Зачем? Это не стоит того.И не наступит никого искупления. Ты просто жизнь себе загубишь. Из-за глупости.

— Смерть – этоглупость? — Спросил Вахрушин с пренебрежением. — Ты идешь по головам, Колядин.Смерть – одна, вторая! Да ты почти серийник! И тебе нормально?

— Да ненормально мне! — Женя вскочил на ноги, швырнул окурок и вдавил его в шиферкаблуком. — Не нормально! Но если я сяду — мне легче не станет! Станет хуже! Яжить хочу, блин!

Ветер подул сновой силой. Тряпичкин, что сидел чуть поодаль неподвижной тенью, вдруг сказал:

— Во-первых, —начал он тихо, — отойдите все от края, дегенераты. Вам мало что ли? — Онвыдержал паузу, глядя на каждого. — А во-вторых... Откуда у вас всех такаяжелезобетонная уверенность, что Костанак мёртв? Инспектор сам-то ничего незнает. Они даже следов его найти не могут. Его нет. Тела нет. Нет дела — нетдела.

— Просто… —Колядин заговорил чуть позже. — Если инспектор здесь – значит его мать заявкунаписала…

— Ну и что? —Парировал Тряпичкин. — Может, он просто сбежал из дома.

— Куда? — Резкообернулся к нему Святкин. — К кому? У него же никого нет. А если идти некуда...— Он не договорил, но все поняли, к чему он клонит.

— Ещё... —неуверенно встрял Вахрушин, — Нина на картах погадала.

— И? — СпросилКолядин. — Что нагадала?

— Что он умер,придурок! — Вахрушин развёл руками, словно извиняясь за абсурдность своего жевысказывания.