Мария Судьбинская – Ряженье (страница 4)
— Ну, — Вахрушин нарочито медленно поднял указательный палец. — Я бы поспорил. Это, скорее, наше, — он показал на себя и на Олега, — уже лет так пять.
— Оно и моё лет так пять. — Отрезал Женя, его взгляд перебегал с одного на другого, выискивая слабину. — И что-то я вас тут впервые за долгое время вижу.
— Как и мы тебя. — Парировал Святкин ровно и без грубости. — И чье это «ваше»? Насчет тебя – еще готов поверить, а он тут каким боком? — Он бросил короткий, оценивающий взгляд на неподвижного Тряпичкина.
Повисла тягучая тишина.
— Странно получилось. — Нервно рассмеялся Вахрушин. — Ну вообще… — Он взмахнул рукой, описывая крышу. — Крыша, она ничья...
— Я тут с четвёртого класса сижу! — Не унимался Женя.
— Так и мы тоже! — Почти крикнул Святкин. — Мы тут
— Это я-то!? — Злость в его голосе перемешалась с обидой. Вся его напускная бравада рухнула, как только ему напомнили о старом. — Это
— Ну... — Тихо, глядя куда-то мимо Жени, сказал Вахрушин. Он теребил застёжку своей куртки, не в силах поднять глаза. — Это потому, что ты себя как мудак вести стал…
Женя отшатнулся, как от удара.
— Вы че, совсем берега попутали!? Только не надо мне снова этот разговор начинать! Нашлись миротворцы! — Он язвительно передразнил Сашу. — Раз уж я такой мудак, чего же вы на Костанака гоните? А? Вот, даже сегодня: «Малинов и Костанак вместе должны танцевать»! Шутка, кстати, отличная. Прям в точку! Вы-то не мудаки, да? Вы же так, не со зла! Шутки ради!
На другом конце улицы вдруг завёлся мотор. Тряпичкин медленно перевёл взгляд с Жени на Олега и Сашу. В его глазах вспыхнула тусклая искра ненависти. Он сделал едва заметный шаг вперёд.
Святкин скрестил руки на груди. Его светлые ресницы покрылись инеем от мороза.
— Мы не топили Костанака. — Произнёс он с ледяным спокойствием. — Не мы на него вину свалили.
— Вы. — Прошипел Женя. — Вы в том числе! — Он резко развернулся, отбросив с крыши пустую банку из-под газировки. — Да пошли вы!
Он спрыгнул вниз, не оглядываясь. Тряпичкин, не сводя с Олега и Саши тяжёлого взгляда, молча последовал за ним, отступая задом, как охранник, покидающий враждебную территорию.
Они спустились с гаража, и Женя, не останавливаясь, рванул с кооператива. Он бежал по темной улице, пока не уперся руками в колени, тяжело и прерывисто дыша от ярости, которая не находила выхода и сжигала его изнутри. Он с силой пнул ледяной бугорок грязи, и тот разлетелся на крошечные, твёрдые осколки. Тряпичкин в какой-то момент пропал из его поля зрения – Женя и вовсе не думал о нем, но когда остановился – Тряпичкин был тут как тут.
— Пошли ко мне. — Предложил он, дождавшись, когда Женя отдышится.
Женя резко выпрямился, смахивая с лица навернувшиеся от злости слезы.
— К тебе? Нафига? У тебя-ж родители дома. Смотреть будут, как на беспризорного. И поздно уже.
— Ну и что? — Пожал плечами Тряпичкин. — Посмотрят и перестанут. Закроемся в комнате.
Женя снова тяжело выдохнул, но без злости. Он кивком ткнул в сторону дома Тряпичкина.
— Ладно. Только если твоя мамка опять про мои ботинки заведёт, я ей честно отвечу, в чем они.
Мама Тряпичкина смотрела на Женю Колядина с опаской, но не из-за грязных ботинок. Тряпичкины вели весьма порядочный образ жизни: отец Миши работал на судоремонтном заводе, мать — в местном МФЦ. Они жили скромно, но честно, платили по счетам и верили, что главное в жизни — не запятнать свою репутацию. А репутация Жени Колядина была испачкана вдоль и поперёк.
Весь городок знал, что отец Жени отбывает срок по 105-й статье. Соседи шептались, что это случилось на бытовой почве, в пьяной драке, но от этого не становилось легче. А старший брат Жени закрыл собой наркотрафик района и получил семь лет по 228-й. Тряпичкины боялись, что вся эта грязь могла перекинуться на их тихого, скромного сына.
И если бы Женя подавал надежды на светлое будущее, отношение, возможно, было бы другим. Но и сам он был не сахар. Драки, грубость, вечные проблемы в школе. Мама Тряпичкина видела в нём не потерянного мальчишку, а прямую угрозу — дурное влияние на ее немного странного сына.
Глава 2
Следующим утром, сидя за партой в колючем свитере, Женя нервно грыз ручку. В рукавах – куча бумажек, под бедром – спрятанный телефон. Учительница, Марина Станиславовна, женщина с лицом бухгалтера и душой надзирателя, прохаживалась между рядами, зорко следя, чтобы никто не нарушал тишину лишними телодвижениями. Женя для вида черкал в тетради, а сам бегал глазами по одноклассникам. Он уже несколько раз ткнул в спину сидящего впереди Тряпичкина, но тот лишь пожимал плечами. Помочь Жене могли два человека: Копейкин, но тогда ему пришлось бы тянуться через целый ряд и соседку Ксюшу, и вдобавок – с большой вероятностью не получить ответа, или, что не легче – Валя Костанак.
Последний сидел на первой парте второго ряда, сгорбившись. Вахрушин, его сосед, то и дело смотрел на него требовательно и постукивал ногой, но Костанак делал вид, что не замечает. Варианты у них были разные. Тетрадь Вахрушина была чиста. Валя же в своем сражении преодолел пока половину поля.
Саша Вахрушин, отчаявшись, толкнул Валю локтем в бок. Валя испуганно мотнул головой, его взгляд умоляюще упёрся в Сашу – он, ни говоря ни слова, четко умолял отстать, но Вахрушин был настойчив. Он ткнул пальцем в первый номер на своем варианте и чуток пододвинул к Вале контрольный лист.
— Вахрушин, Костанак! — Раздался резкий голос над ними. Марина Станиславовна замерла рядом, сверля их своим ледяным взглядом. — Прекратить немедленно! И вам, Вахрушин, нечего глазеть в чужую тетрадь, а тебе, Костанак — не поощрять списывание! Понятно? Двойка ставится обоим!
Валя бессильно опустил голову.
Женя прищурился. Он выждал еще минуты две и достал из кармана заранее оторванный кусочек тетрадного листа.
Святкин, сидевший на третей парте первого ряда, всюду окруженный непростыми людьми – Копейкиными спереди, Каролиной – слева, и Майским – сзади – не знал, к кому обратиться. Фрося подсказала ему ровно один раз и больше не реагировала на его телодвижения. Майский вообще писал неизвестно какой вариант.
Дела Святкина, на деле, обстояли неплохо. Он самостоятельно решил почти половину варианта, а списанная у Фроси задача могла вытянуть его на четверку.
Тукчарская пыталась списать у Ксюши. Для этого ей приходилось оборачиваться назад, но Ксюша не противилась, а наоборот – охотно помогала. Женя, глядя на то, как его соседка обменивается записками с Катей, раздраженно вздыхал – Ксюша уже все решила, но заставить ее решать его вариант – задача практически невыполнимая.
Третий ряд был почти пустой. На первой парте одиноко сидела Нина. Ее отсадили сюда от Кати, чтобы та не болтала. Та же участь постигла однажды и Святкина с Вахрушиным – потому они и оказались в разных концах класса. За Ниной сидел Марк. Он бессильно разложился на парте, склонив голову на стол.
— Малинов, чего лежим? — Рыкнула на него учительница. — Все уже решили?
— Наверное, и так можно сказать. — Пробурчал Марк, не подняв головы.
— Тогда сдавайте тетрадь.
Марина Станиславовна переместилась в проход между третьим и вторым рядом. Женя и Нина глянули на Марка с ненавистью.
— И что это? — Спросила Марина Станиславовна, заглянув Марку в тетрадь. — У вас пустой лист.
— Так я ничего не знаю.
Копейкин откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. И он забегал глазами по классу – увидел мечущегося Женю, обратил внимание на Костанака, упавшего головой на парту. Закончил он тем, что уставился в затылок Маляровой, сидевшей перед ним.
Алина Малярова и Борис Берг – тихая пара отличников, отстраненная и неразговорчивая.
Копейкин не видел, но знал – тетрадь Алины была исписана ровными, выверенными рядами решений. Она не суетилась, не списывала, не оглядывалась. Её тёмные волосы были заплетены в тугую косу. От Алины никогда-никогда нельзя было добиться помощи. Берг был добрее и нелепее. Он съёжился над своей партой и что-то быстро и возбуждённо чертил на полях, уйдя в математический азарт.
Копейкин прищурился и отвел взгляд обратно к Жене. Когда Марина Станиславовна переместилась на безопасное для Колядина расстояние, он, собравшись с силами, передал Тряпичкину записку, а тот, спустя минуту, ткнул ее в спину несчастного Костанака.
Реакция Вали была мгновенной. Он вздрогнул всем телом, будто его ударили током, и резко обернулся. Валя уже получил выговор, уже был на мушке, а Тряпичкин предвещал одни лишь беды. Миша молча сунул ему в руку смятый клочок бумаги.
Сердце Вали ушло в пятки. Он развернул записку. Там, кривым, рваным почерком, знакомым до тошноты, было написано следующее:
Он замер, разрываясь между страхом перед Мариной Станиславовной и страхом перед Колядиным. Один страх был сиюминутным и знакомым — еще одна двойка. Другой — тёмным, неопределённым и потому куда более жутким.
Секунда колебания — и его пальцы сами потянулись к ручке. Он быстро, почти истерично, стал переписывать решение в свой черновик. Вахрушин нахмурился. Он снова толкнул Костанака, снова пододвинул ему свой вариант, но Валя не реагировал.