Мария Судьбинская – Ряженье (страница 39)

— Допустим… Тыговоришь про самостоятельность, про то, что мы должны учиться жить сами… Я дажеготов это принять. Но зачем нас разделять? Мы можем учиться самостоятельностивместе.

— Именнопотому, что вы не умеете жить отдельно. — Отец наклонился вперёд. — Посмотритена себя: у вас нет друзей кроме друг друга. Была одна подружка, но вы и с ней,как я понял, поссорились. От Карельского слышал. Вы закрываетесь ото всех,прячетесь в своем мирке и думаете, что все играют против вас. Это нездорово.

— А почему этонездорово?! — Закричала Фрося. — Потому что так ты решил? Потому что тебе такудобнее?

— Потому что выне сможете всю жизнь держаться за руки. Жизнь не такая простая. Рано или позднокто-то из вас встретит человека, с которым захочет быть больше, чем с братомили сестрой. И что тогда? Вы с ног попадаете, потому что не умеете существоватьотдельно?

Миша сжалкулаки под столом.

— Ты говоришьтак, будто мы больные. Или слабые. Но мы просто… мы просто привыкли бытьвместе. Мы поддерживаем друг друга. Разве это плохо?

— Плохо, когдаэто становится зависимостью. Когда вы не можете сделать и шаг без оглядки навторого. Когда любой внешний раздражитель — одноклассник, учитель, случайныйпрохожий — воспринимается как угроза. Вы живёте в оборонительной позиции.Воспринимаете все в штыки.

Фрося вскочиласо стула:

— И ты решил,что лучший способ научить нас жить — это разорвать нас пополам? Отправить вразные города, в разные интернаты? Чтобы мы вообще друг о друге забыли!?

— Чтобы вынаучили видеть дальше собственного носа! — Он повысил голос, но тут же выдохнули продолжил спокойно: — Я не хочу, чтобы вы выросли инфантильными людьми,которые не могут справиться ни с одной проблемой без поддержки. Вы должны уметьстоять на своих ногах. Каждый на своих.

— Значит, —решительно начал Миша, — по‑твоему, единственный способ стать самостоятельным —это отречься от того, кто тебе дорог?

— Нет. Но есливы не можете представить жизнь друг без друга, значит, вы уже зависимы. Азависимость — это слабость.

— Это неслабость! — Фрося сжала кулаки. — Это дружба! Это любовь!

— Вы не любитедруг друга — вы друг в другенуждаетесь.Вы думаете, что вы —исключение. Но история всегда одинаковая: такие связи разрушают обоих. И яговорю это не чтобы обидеть. Я говорю, чтобы вы проснулись. Пока не сталопоздно.

Повисломолчание.

Миша вдругзамер. В его глазах мелькнуло понимание — резкое, болезненное. Он посмотрел наотца, его голос дрогнул:

— Ты… ты на чтовообще намекаешь? Как ты можешь такое говорить?

Фросяпобледнела. Она уловила тот же подтекст — скрытый, мерзкий, самый страшный.

— Пап… —прошептала она, — ты что, думаешь… думаешь, что между нами… что‑тотакое?

Отецнахмурился.

— Я ничеготакого не говорил. — Твердо ответил он, он Миша тут же перебил.

— Да как тебене стыдно?! Как ты вообще можешь такоедумать?!

— Мы же твоидети! — В глазах Фроси уже стояли слезы. — Твои собственные дети! Как ты мог…как ты мог даже мысль такую допустить?!

Она всхлипнулаи понеслась в свою комнату сломя голову. Миша чуть помедлил, но, когда Фросяуже была достаточно далеко, вдруг опомнился и побежал за ней. Отец крикнул имвслед:

— Вот об этом яи говорю! Вы сами сейчас додумали то, чего я не произносил! Сами! Значит – этамысль уже у вас в головах!

Они обаметнулись в комнату Фроси, показательно хлопнув дверью. Грохот был слышен навесь дом. Фрося упала на кровать и неистово закричала в подушку. Из горлавырывались лишь обрывки слов: «нет, нет, нет».

Миша спервабезвольно опустился на пол, как будто ноги уже не держали его, но через секундурезко вскочил, подошёл к зеркалу и уставился на своё отражение. Его взгляд был совершеннорасстеряный. Он легонько ударил себя по щекам, словно проверяя – здесь ли он насамом деле.

— Как он вообщемог подумать об этом?! — Вскрикнула Фрося, резко приподнявшись. Лицо её быловсе красное, глаза были огромными, полными слёз и ярости. — Как?! — она с силойударила руками по кровати. — Как мерзко! Как мерзко! Какие же все вокруг…мерзкие! Миша, ты вообще слышал?! Ты слышал?! Чего ты молчишь?!

— Я хочустянуть с себя кожу. — Ответил он, не отворачиваясь от зеркала. Его голосзвучал так, будто он не говорил уже пару дней. Миша встряхнул головой, волосыупали на глаза. — Чёрт! — Выкрикнул он с надрывом. — Как… Как это забыть?

— Почему он этосказал?! Он наш отец! Как он мог сказать это?!

— Он не простохочет нас разлучить. — Миша шагнул к кровати. — Он хочет… обесценить. Всё. Нашудружбу, нашу поддержку, наше право быть рядом. Как будто то, что между нами…это что-то неправильное…

Фросяперевернулась на спину, вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Она помолчала,переводя дыхание и собираясь с силами.

— А ведьКолядин мне на днях что‑то в этом духе говорил… — Она снова чуть не зарыдала,но тут же взяла себя в руки. — Про «нездоровую любовь». Подколол, ухмыльнулся.Я ему врезала. Но, честно, значения не предала. Теперь я вижу — они все такдумают. Все вокруг! — Она резко выдохнула. — Они не понимают. Ни отец, ниКолядин, никто! Для них близость — это обязательно что‑то грязное, порочное…Они даже представить не могут, что можно просто… просто любить брата или сеструбез всяких «подтекстов».

— Колядин? Чтосказал Колядин?!

— Ты не хочешьэтого слышать! А я не хочу вспоминать!.. — Фрося сжала кулаки. — И что отецможет говорить про оборонительную позицию?! Как нам быть?! Если все — противнас?! Если родной отец обвиняет нас в таком!

Миша медленноопустился на край кровати и уставился в пол. Его нога нервно постукивала пополу.

— Так, —наконец сказал он, резко взмахнув руками, — нужно успокоиться. Это откровенноненормально. Думать такое. Это не наша проблема. Это проблема папы. Как бы этони было обидно... Проблема Колядина… — он сделал паузу, — ...я могу сказатьодно: я не поеду ни в какой интернат. Хоть под дулом пистолета — не поеду.

Фрося подняласьи села рядом, свесив ноги.

— Ему не нужнонаше согласие.

— Я не поеду, —повторил Миша, глядя прямо перед собой. — Пусть отрывает меня от батареи.Просто — «нет», и всё…

Фрося какое-товремя молчала. Она нахмурилась и спустя минуту-другую обреченно произнесла:

— Завтра сновав школу…

И следующимднем Костанак не появился в школе. Остальной состав был в сборе. В классевитало напряжение – какие-то непонятные взгляды, намеки, недоговорки… Но урокшел, как и всегда.

Вдруг раздалсястук дверь – и вошла завуч. Все встали со своих мест, но она жестом приказаласадиться.

Скользнуввзглядом по классу и чётко произнесла:

— Марк,пройдите со мной.

Марк замер. Насекунду в его глазах вспыхнуло недоумение, потом — досада. Анчар определеннонанес критический удар по его успеваемости.

— А… чтослучилось?

— Обсудим вкабинете. — Коротко ответила завуч, уже поворачиваясь к выходу.

Он медленноподнялся, бросил растерянный взгляд на одноклассников, получив в ответ лишьсдержанные ухмылки. Кто‑то едва заметно кивнул, кто‑то отвернулся, прячаулыбку. Марк чуть покраснел, сглотнул и побрёл к двери.

Уже в коридореон неуверенно сказал:

— Я если чтодвойки исправлю… До конца четверти еще… Еще есть немного времени… Полторынедели целых…

Завуч ничего неответила.

Марк вошёл вкабинет и тут же оцепенел: при виде двух людей в форме у него перехватилодыхание. Высокий, широкоплечий мужчина с морщинистым носом и пышнымибакенбардами тут же поднял на него глаза, а статная девушка с собранными втугой хвост волосами взглянула лишь мельком.

Марк весьрастерялся, закрутил головой по сторонам и уже приоткрыл рот, готовый начатьоправдываться — сам не зная за что. Ладони мгновенно стали влажными, и он тутже вытер их о штаны, но разволновался только сильнее.

— Марк,правильно? — Спросил вдруг мужчина. — Присаживайся.

— А… — Маркзапнулся, чувствуя, как пересохло в горле. — А что происходит?

— Сядь,успокойся. — Фыркнула завуч, скрестив руки на груди.

Он сел. Головауже кружилась. Марк отвернулся к окну, делая вид, что его очень интересуютзанавески с выцветшим геометрическим узором. Он сосредоточился на них, пытаясьвыровнять дыхание.

— Марк, менязовут Игорь Владимирович. — Спокойно начал мужчина. Его голос оказалсянеожиданно мягким, без капли жёсткости, которую Марк ожидал услышать. — Я изподразделения по делам несовершеннолетних. Мы пытаемся понять, что случилось сВалей Костанаком. Хочу попросить тебя помочь — расскажи, как ты видел ситуациюв последнее время. Всё, что помнишь, даже мелочи. Договорились?

Марк наконецпосмотрел на инспектора. Игорь Владимирович уже не казался таким устрашающим: вуголках глаз — морщины, будто от частого прищура, глаза – большие, темные,глубокие. Он не сверлил взглядом, не нависал — просто сидел, положив большиеладони на стол, и ждал.

Рядом девушка‑сотрудницамолча раскладывала бумаги, изредка поглядывая то на Марка, то на инспектора.

— Я… я не знаю,с чего начать. — Прошептал Марк, сжимая и разжимая пальцы под столом.

ИгорьВладимирович чуть наклонился вперёд, не нарушая дистанции:

— Начни споследнего раза, когда ты видел Валю. Где это было? Что вы делали?