Мария Судьбинская – Ряженье (страница 34)
— Сам! — Прокричал Копейкин ему прямо в лицо.
Костанак приподнял голову. Его большие, заплаканные глаза забегали по одноклассникам. Святкин тут же отвернулся, Колядин – сделал вид, что роется в рюкзаке, а Вахрушин – то ли случайно, то ли специально посмотрел ему в глаза. На лице Саши мелькнуло что-то жалостливое, что-то глубоко виноватое, но он так ничего и не сказал. Костанак все еще выискивал поддержку – посмотрел на Ксюшу, но то молчала, посмотрел на Марка – и тот посмотрел на него с сожалением, молча. Валя наткнулся на взгляд Фроси – бесчувственный холодный, и на этом – все. Берг, Малярова, Карельская – все уже вышли из класса. Тряпичкин же пристально смотрел на Колядина.
Костанак, надрываясь, резко вдохнул.
— Я… Я сам? — Повторил он, обращаясь как бы ко всем, и вот – вторая слеза потекла по щеке.
Колядин встал из-за парты и как-то неуверенно переместился к двери. Оперевшись на косяк он, не оборачиваясь на Валю, произнес четко:
— Сам!
И тут же выбежал из класса.
Костанак громко всхлипнул. Он резко схватил рюкзак и вдруг толкнул Копейкина в сторону, что было сил, просто для того, чтобы освободить дорогу. Он побежал так быстро, как только мог, вылетел в коридор – и оттуда вниз по лестнице…
Все в классе замерли, но тут же ожили. Катя и Нина первыми сорвались с места. Тукчарская, все еще бледная от страха перед Фросей, схватила Нину за руку, и они, как испуганные грызуны, юркнули в коридор, а оттуда — в женский туалет. Следом за ними Марк взмахнул головой и вышел из класса, осматриваясь.
— Черт… — сказал он себе под нос и бросился бежать в сторону лестницы.
Святкин наблюдал, как и Ксюша выходит из класса. Вахрушин не мог и пошевелиться. Он внимательно смотрел на Копейкиных, но те, кажется, не собирались никуда уходить.
— Пойдем. — Сказал он Святкину. — Просто пойдем…
Святкин кивнул, и вот – и они тоже покинули класс.
В кабинете воцарилась тишина. Копейкины остались вдвоем, и оба застыли на месте. Миша так и стоял у парты, спиной к Фросе, а Фрося молча глядела ему в затылок.
— Ну и что это было? — Спросила она строго, но без упрека.
Миша обернулся, неловко отвел глаза и прикусил губу.
— Так… — сказал он глухо, — я, блин… Фрося, ты просто не слышала, как он… —
Фрося выдержала паузу. Она смотрела на него, оценивала, взвешивала каждое движение, каждую ноту в его голосе.
— Наверное, плохо. — Сказала она наконец. — Но и ладно, наверное…
— И ладно? — Миша резко поднял глаза, полные растерянности, недоумения. — Ты серьёзно? — Он шагнул ближе, будто ждал, что она скажет что-то, что он не мог сформулировать сам. — Это же не «и ладно». Я… я не хотел, чтобы так. Но он… он всегда так, Фрося. Всегда!
Фрося медленно подошла к окну, скрестила руки.
— Почему ты мне не сказала замолчать? — Спросил вдруг Миша.
— А ты бы послушал? Ты был зол. Я бы не стала вставать между тобой и твоими эмоциями… Ты бы разозлился только сильнее. Но я всё вижу. Разберёмся потом вместе.
Валя вернулся домой задолго до мамы и деда, вечно где-то пропадавшего. Часа полтора-два он просто лежал на кровати, не в силах пошевелиться.
Тело казалось чужим, неповоротливым. Взгляд скользил по потолку с едва заметной трещиной, по стопке книг на полке — но всё это выглядело ненастоящим. Не размытым, не искажённым, а именно не‑настоящим — пустышкой, декорацией. Это ощущение пугало его, и все эти полтора-два часа он никак не мог от него избавиться. При этом ощущения — запахи, прикосновения — были до боли реальными. Он чувствовал грубую фактуру одеяла, отчетливо слышал, как тикают часы на кухне, хотя дверь в его комнату была закрыта.
Ему уже не хотелось ничего — ни есть, ни вставать, ни думать. Хотелось уснуть и не просыпаться уже никогда. Но уснуть не получалось. Вместо сна бежали мысли. Они ползли с темных затворок сознания и сцеплялись в огромный, грязный снежный ком.
Страшная мысль пришла ему в голову, и Вале тут же стало тошно: а что если бы ему внезапно, ни с того ни с сего, пришлось бы стать террористом? Без раздумий, в ослепляющей ярости — он бы первым выстрелил в Копейкина.
Вале стало тошно. Он зажмурился, пытаясь отогнать эту мысль, но она оказалась навязчивой.
А в кого вторым?
Вторым ему вообще не хотелось ни в кого стрелять. Даже сейчас. Даже вот так.
Да и в Копейкина он бы никогда не выстрелил.
Он перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку, вдохнул запах стирального порошка, но он показался ему на редкость мерзким. Валя поднялся с кровати, зареванный, замученный, с тяжелой головой и ватными ногами, и вышел из комнаты: часы затикали еще громче. Он сделал несколько бесцельных кругов по квартире — мимо кухни, ванной, гостиной, снова в коридор. Ноги сами привели его к порогу комнаты‑чулана. Он остановился, не решаясь зайти. Взгляд его упал на школьный портфель, брошенный у стола. От одного его вида что‑то надломилось внутри — и по щеке скатилась очередная слеза.
— Нет… — Пробормотал он себе под нос. — Ну нет…
Голос его дрогнул, оборвался. Валя опустился на колени прямо на пороге. Его плечи содрогнулись — и он заплакал навзрыд, закрывая рот рукой.
Все не прекращая плакать, он все же нашел в себе силы подняться, зайти в комнату. Валя потянулся к рюкзаку, но тут же одернул руку и, нервно замотав головой, вытащил из-под кровати другую сумку. Он, сам не зная, что делает, стал быстро, рваными движениями складывать в нее вещи – зарядку, деньги, наушники, какую-то одежду, блокнот с карандашами, паспорт…
С сумкой он выбежал в коридор, быстро оделся, намотал на шею шарф, надел шапку потеплее и хлопнул входной дверью.
На улице шел мерзкий дождь. Температура колебалась у нуля.
Колядин и Тряпичкин сидели в подъезде – ни Женином, ни Мишином – в каком-то случайном. Лампочка на этаже мигала через раз. Женя с силой прижимал портфель к груди.
— Я не хотел это говорить. — Прошептал Колядин, глядя на свои ботинки. — Серьезно. Я даже не думал, что скажу это. Но я чувствовал… да что уж там – я видел, как он на меня смотрел…
Тряпичкин ничего не ответил.
Тучи на улице все сгущались и сгущались. Вот-вот должен был пойти либо снег, либо дождь. Валя бежал до автовокзала, то и дело наступая в унылые лужицы. Он замедлил шаг, когда шел мимо крытого катка. Костанак осторожно посмотрел на него боковым зрением.
Он не знал расписания Копейкина, тем более – не знал, где именно его искать, и у него не было никаких гарантий, что Миша окажется на катке. Но Валя, движимый чем-то страшно иррациональным, вдруг сменил траекторию, поправив шарф.
Он толкнул тяжелую дверь – и тут же прищурился от яркого контраста. Здесь было шумно: скрежет коньков, разговоры, музыка… Яркий, белый свет слепил ему глаза.
Валя прошелся вдоль бортика – ему казалось, что все смотрят на него, как на чужого, но это не так уж и волновало его. Он едва не столкнулся с тройкой худых девчонок и вдруг – действительно заметил Копейкина, грустно стоявшего у бортика.
Копейкин пока не мог кататься. Пришел посмотреть.
— Копейкин! — Окликнул он его достаточно громко, так что обернулся не только он, а ещё и несколько других ребят.
Миша явно не ожидал увидеть здесь Валю. На его лице мелькнуло замешательство, то тотчас сменившееся привычной привычными холодностью и презрением.
— Ты чё тут делаешь? Тебе поздно уже в спорт.
Валя подошел почти вплотную и взглянул прямо на Копейкина все еще мокрыми, красными глазами.
— Я хотел тебе кое-что сказать. — Сказал Валя негромко.
Копейкин демонстративно отступил на пол шага назад и выгнул бровь. Валя сделал паузу, давая словам осесть.
— У меня нет на тебя время. — Бросил Копейкин, но даже не попытался сделать вид, что чем-то занят.
— Знаешь, я могу понять Колядина. — Все же начал Костанак. — Могу понять Вахрушина, могу понять Святкина. Они… — Валя прикусил язык и ненадолго замолчал. — Скажем так: прежде чем что-то про них говорить, нужно прожить хотя бы день в их шкуре. У Жени отец убийца, брат – за наркоту сидит. Он злой, испуганный… но я понимаю, почему… И я, в общем-то, прощаю его…
— Ближе к делу. — Перебил Копейкин, едва не сбив его с мысли.
— Ближе к делу... Колядина нельзя назвать полной сволочью, хотя я, конечно, ненавижу его… Но ты, Копейкин… Ты – другой случай. Ты – сволочь. Самая настоящая. У тебя все есть: деньги, ум, отличная внешность… сестра, которая за тебя горой. И что ты делаешь? Вместо того, чтобы строить что-то, уже имея отличное начало, ты тратишь все свои силы на одно – пытаешься сделать так, чтобы кто-то рядом с тобой чувствовал себя еще хуже. Чтобы кто-то был еще ниже...
— Заткнись! — Резко, сквозь зубы, прорычал Копейкин.
— И знаешь, что в этом самом ужасное? Ты делаешь это не потому, что сильный. Ты делаешь это, потому что боишься...
— Я сказал, заткнись, урод! — Миша резко шагнул вперед и с силой толкнул Костанака в грудь. — А вот сейчас уже стоит ручками начать закрываться!
Валя пошатнулся, замолчал и сделал пару шагов назад, не отводя взгляда от Копейкина.
— ...потому что боишься, что кто-нибудь однажды узнает, какой ты жалкий, пустой, неуверенный и трусливый. Как Колядин, которого ты так не любишь, да? Ты презираешь в нем то, что боишься увидеть в себе.
Копейкин вновь замахнулся на него, но Костанак увернулся и продолжил говорить быстро-быстро:
— Только Колядин не был таким изначально! А ты – ты всегда был такой! Ты по природе такой! И не хочешь над собой работать! И поэтому! — Костанак выдохнул, еле сдерживая слезы. — Я ненавижу тебя больше всех! И я никогда-никогда не прощу тебя!