Мария Судьбинская – Ряженье (страница 33)
— Нет. — Ответил он почти сразу. — Ни капли. Ну не хочешь ты со мной танцевать – подумаешь? Я уже вообще об этом забыл.
— Тогда что с тобой?
— В каком смысле?
— Ты ничего не написал, Марк.
— Ну извини. — Бросил Марк равнодушно.
Костанак закончил решать тест. Он перечитал все вопросы несколько раз и все перепроверил. Копейкин уже вовсю писал сочинение на приложенный лист. Валя старался сидеть тихо и не мешать, но любопытство и выстраданный интерес к теме – их с Марком доклада – заставили его заглянуть пускай не в работу, но в черновик Копейкина. В нем он разглядел кучу размашистых тезисов: «...ключевая причина — злоупотребления католической церкви, продажа индульгенций...», «...значение — раскол западного христианства, рождение протестантизма...», «...оценка: прогрессивная фигура, бросивший вызов догматизму...»
Валя прищурился.
— Миша... — Робко выдавил он. — Можно я посмотрю, что ты пишешь?
— Зачем?
Костанак опешил. Он даже и не знал, что ответить.
— Это наша общая работа. — Выдавил он из себя.
— И ты, как я вижу, уже сделал свою часть. Молодец, Костанак. Дай мне две минуты.
Миша снова принялся бешено строчить. Прошло еще около минуты.
— Просто… — продолжил Валя, уткнувшись в черновик, — прогрессивная фигура… Все ведь немного не так однозначно… А то, что он потом... резко выступил против крестьян... и призвал дворянство их усмирять... это ведь тоже важная часть оценки? Он же... он не хотел такой уж свободы для всех… Только для своей веры.
Рука Копейкина зависла над листком, и он медленно поднял голову на Валю.
— Что? — Переспросил он холодно.
— Я просто... — Валя сглотнул, чувствуя, как горит все лицо. — Это же показывает противоречивость. Что его выступление было не таким уж... однозначным...
— Я смотрю, ты главный эксперт по Лютеру. — Перебил Копейкин наигранно сладким голосом. Он отложил ручку. — Ты думаешь, я не готовился?
— Нет, я не…
— Думаешь, я не знаю, что Лютер был против крестьянской войны? Ты думаешь, я не в курсе? — Он наклонился ближе. — Это не входит в критерии, понял? Нам нужно раскрыть причины и значение. А не блистать эрудицией. Ты своей «помощью» сейчас нам гарантированно испортишь оценку.
Валя отвернулся. Он сложил руки на парте, принялся ковырять ногти.
— Хорошо. — Сказал он мягко-мягко, но с ноткой печали в голосе.
Начал считать предметы: фонарь, три скамейки, пять голубей… Дышал под счёт: раз — вдох, два — выдох… Копейкин не отворачивался – он смотрел ему в затылок и с каждой секундой все больше злился на Валю. Это самое «хорошо» Костанак произнес так, как будто едва сдерживал слезы. Копейкин подумал, что отвернулся он, вероятно, по той же причине – чтобы не заплакать. Но это вымораживало Копейкина – выходит, что Костанак снова строит из себя жертву, а Миша – виноватый. Виноватый, в том, что вновь сказал очевидное?
Какая-то бешеная, иррациональная волна гнева нахлынула на Копейкина.
— Что хорошо? — Переспросил он полушепотом. — Ты рыдать собрался? Да ради бога!
Валя не смотрел на него, но когда услышал, как Копейкин громко и яростно что-то черкает, испуганно повернул голову. Костанак опустил глаза в работу – Миша вычеркнул все строчки про «оценку деятельности». Листок слегка порвался.
— Всё. — Произнес Копейкин, тяжело дыша. — Вообще уберем это. Не будет у нас никакой оценки, раз тебе не нравится.
Валя встретился взглядом с Мишей и инстинктивно отодвинулся – Копейкин неиронично выглядел так, будто из-за всех сил сдерживался, чтобы его не ударить. Костанак еще раз посмотрел на работу – и на этот раз на его глазах по-настоящему навернулись слезы.
— Зачем? — Спросил он шепотом, сглотнув. — Зачем ты это сделал?
Копейкин хотел что-то ответить, но вдруг заметил рядом стоящую Марию Анатольевну. Он посмотрел на нее, на Костанака, схватил листы встал, и тут же понес их к учительскому столу. Валя опустил глаза в пол.
— Копейкин, вы уже все? — Спросила Мария Анатольевна. — Еще пять минут.
— Да. — Ответил Копейкин. — Я могу выйти?
— Можешь.
Копейкин, не глядя ни на кого, вылетел из класса и хлопнул дверью. Валя остался за партой один. Он все также считал предметы, все также дышал на раз-два-три, но мир все расплывался, а слезы подступали все сильнее. Валя поднял трясущуюся руку и еле слышно окликнул учительницу:
— А можно… Можно тоже выйти?
— Копейкин только что вышел.
Валя опустил руку. Он протер глаза, смахнул слезы и лег на парту, закрывшись руками. В последние минуты по классу поползли шуршания, переговоры – все засуетились. Когда прозвенел звонок, Мария Анатольевна шустро собрала работы и вышла из класса.
Копейкин вернулся в класс с влажным лицом и чуть мокрыми волосами. Он ожидал увидеть Валю на втором ряду, но тот даже не пересел, и все также лежал на парте. Пока все менялись местами и раскладывались, Копейкин, выпрямив спину, прошелся меж рядами и остановился у парты Костанака.
— Встань. — Сказал он грубо. — Костанак, встань!
Валя поднял голову. Все в классе притихли, прислушались.
— Пошли в коридор. — Продолжил Копейкин. — Поговорить.
— Ну что тебе нужно…? — Пробормотал Валя, вздыхая.
— Я повторять не буду, ты все услышал.
Копейкин взмахнул рукой для демонстрации собственного авторитета, но Костанак вдруг пригнулся и закрылся руками. Миша замер, глядя на его жалкую, сгорбленную фигуру. Он сделал полшага назад и горько усмехнулся:
— Ты ненормальный? Ты думаешь я тебя бить буду? Собственно, я об этом поговорить и хотел! Ты на кого похож!? Ты на кой черт из себя вечно жертву строишь!? Тебе самому от себя не противно!?
Колядин, наблюдая боковым зрением, улыбнулся. Тукчарская и Ильская тут же зашушукались.
— Это нужно снимать, снимать… — Прошептала Катя и уже потянулась за телефоном.
Из-за их спин бесшумно вылетела Фрося. Она схватила Катю за руку, больно сжала ее запястье и посмотрела на нее так, что та побледнела пуще Вали.
— Только попробуй. — Прошипела Фрося. — Если начнешь снимать, я тебе пальцы переломаю. Или расскажу всем, что ты в туалете одноразки толкаешь.
Катя кивнула, замерев на месте, и тут же спрятала телефон.
Каролина, которая до этого раскладывалась на парте, пробурчала себе что-то под нос и вышла из класса гордой походкой, чуть не задев Фросю плечом. Вахрушин и Святкин переглянулись и отошли на расстояние, встав у подоконника.
Валя медленно опустил руки.
— Я не строю из себя жертву. — Сказал он тихо. — А ты... — он посмотрел прямо на Мишу с какой-то горечью. — ...ты почему так злишься? Что я тебе такого сделал?
— Да ты одним видом меня выводишь! И не только меня – всех! На контрольной черти что устроил! Я ему про Лютера, а он – сразу плакать! Чего ты, черт возьми, добиваешься!?
Валя протер глаза. Он уже совсем не понимал сути разговора.
— Я… Я ничего не добиваюсь… Я… просто не совсем понимаю, почему у большинства из вас, — он запнулся, — такое ко мне… отношение…
Копейкина чуть ли не передернуло. Он тут же вспомнил, как это слово, «отношение», ровно в том же ключе произнесла Алиса Дмитриевна.
— Какое? — спросил Копейкин, рассмеявшись. — Я тебе могу все рассказать, Костанак. Я могу тебе рассказать, как все было, если ты вдруг забыл. Сначала, помнишь, было просто... настороженно. Да, ребята? — Он обернулся к одноклассникам, ища подтверждения. — Никто тебя не трогал. Просто... боялись. Ну, знаешь, как с собакой, которая раз куснула. Родители так говорили. Избегать тебя. Не одного же меня предостерегали?
Тукчарская, над которой все еще нависала Фрося, вдруг сказала:
— Да… — она замялась. — Было… Это правда. Мои родители тогда испугались.
Вахрушин резко опустил голову и отвернулся к подоконнику. Он постоял так пару секунд, и вдруг даже попытался уйти, но Святкин грубо схватил его за локоть. Колядин переглянулся с Тряпичкиным. Фрося смотрела на Мишу молча, не вставляя ни слова.
Копейкин, воодушевленный молчаливым согласием, продолжил:
— Но потом, знаешь, что случилось? — Он уперся руками в парту Вали. — Ты
Лицо Костанака теряло последние краски. Он весь затрясся, сжался, и тут же попытался привстать, не поднимая головы.
—