Мария Судьбинская – Ряженье (страница 28)

Малинов, не отрываясь от рисунка, пробурчал: «и все равно это бред…», но Марина Станиславовна его, к счастью, не услышала. Он черкнул карандашом особенно резко, оставив глубокую бороздку на парте.

— А у вас, Вахрушин, что стряслось? — Продолжила Марина Станиславовна, поворачиваясь к Саше. Она пыталась уловить на его лице хоть тень раскаяния или стыда. — У вас, насколько я помню, были участки. С вами тоже несправедлива обошлась горькая судьба?

— Я не буду оправдываться. — Сказал Вахрушин, глядя прямо перед собой. — У меня сколько баллов?

— Семь баллов, как и у Колядина. Вы синхронисты.

— Семь баллов – это почти проходной.

— Вот только у меня шины были, — буркнул Колядин, дёргая молнию своей трехполосной кофточки, — а у него участки…

— Колядин! — Рявкнула Марина Станиславовна. — Еще один звук! — Она вдруг резко обернулась к Малинову. — Малинов! Вы опять за свое!? Вы мне парты оттирать будете, или кто!?

— Я ничего не рисую, тут уже все было… — ответил Марк, чуть приподняв голову, но даже не отложил карандаш.

— У вас в работе что за белиберда!? — Марина Станиславовна схватила его лист с большим раздражением. — Все задания – ти-по-вы-е! Мы с вами все разбирали! И не нужны мне ваши оправдания. Вроде бы всех учу одинаково, но у кого‑то за два месяца до экзамена — два балла, а кто‑то стабильно решает всё на пятёрки. Если бы здесь не сидели Берг, Малярова, Карельская, Копейкины — я бы, может быть, и задумалась…

— Так у них почти у всех участки. — Перебил Колядин, с вызовом глядя на Марину Станиславовну.

Учительница совсем сорвалась на крик, схватила работу Колядина и принялась публично громить его по всем фронта – за «незнание базовых вещей» и оформление в единственном развернутом задании, которое он осилил. Ее голос набирал обороты, а слова лились сплошным потоком, но Женя и не дрогнул. Он терпеливо выслушал её тираду, считая про себя секунды, пока волна замечаний не иссякла, и в ту самую паузу, когда Марина Станиславовна перевела дыхание, он выкрикнул:

— Марина Станиславовна, вы вообще слышите, что я вам говорю?! Давайте я прямо сейчас выйду к доске и решу первые пять заданий из варианта Копейкина! Если я сделаю все правильно, вы поставите мне ещё три балла — и у меня будет моя заслуженная тройка!

— Да как ты смеешь ставить мне условия?! Ты не на рынке! Если бы ты слушал на уроках, а не ныл про шины, у тебя были бы баллы! Тоже мне – сделка! Садись, слушай и готовься!

Она швырнула его работу с такой силой, что ручка покатилась по столу.

— Колядин, ты уже надоел. — Шикнула ему Малярова через плечо.

— А ты вообще заткнись, дура! — Прокричал Женя, что было сил.

Марина Станиславовна резко выпрямилась и помрачнела.

— В коридор. Сейчас же. И жди завуча.

— Да-да, сейчас! — Воскликнул Женя, вскочив со стула. Он быстро сгреб учебник с тетрадью со стола, закинул их в рюкзак, едва не порвав обложку, и выскользнул в проход. — Да ради Бога! Только ждать я никого не буду!

Он стремительно направился к выходу, по дороге едва не споткнувшись об рюкзак Тукчарской и мельком обругав ее. Марина Станиславовна кричала ему что-то в след, но он не слушал. Напоследок Колядин столкнулся глазами с Марком – тот посмотрел на него внимательно, холодно, и Женя, бросив ему грубое «че смотришь», вышел в коридор, громко хлопнув дверью. В коридоре послышались четкие, звучные, быстро удаляющиеся шаги.

Колядин не вернулся на уроки. Уже после школы Копейкины шли домой, синхронно шагая между домов.

— Я не понимаю, как математику можно написать ниже тройки. — Начал вдруг Миша, глядя ровно перед собой. — Там на тройку даже Рая бы нарешала. И это при том, что ей четыре, и у нее задержка в развитии.

— Мне теперь еще противнее от того, что я танцевала с Колядиным на репетиции. — Сморщилась Фрося.

— Фрось, ну прости ты меня уже…

— Успокойся. Я ни на что не намекаю. Просто – как факт… И на что Колядин вообще рассчитывал? Может быть, ему стоило не позориться и подтянуть математику, прежде чем рваться ко мне в пару. А не лезть в наши семейные дела…

Копейкин сделал вид, что оттряхивает руки.

— Надо жить дальше. — Мягко сказал он, остановившись. Он поднял голову, и пару мокрых снежинок упали ему на ресницы и тут же растаяли, оставив на щеках холодные дорожки. — Снег падает и тут же тает.

Они посмотрели друг на другу и оба легонько улыбнулись.

— Мама все равно любит нас. — Продолжил Миша. — Да и папа тоже.

— Мама не любит папу. — Фрося пнула носком ботинка льдинку, и та покатилась по тротуару. — И никогда не любила. А папа не любит Раю.

Копейкин, будто не услышав ее слов, высунул язык, стараясь поймать снежинку. Одна коснулась кончика.

— Я смотрю, у тебя хорошее настроение. — Сказала Фрося.

— И у тебя уже должно быть тоже. — Миша подошел к перилам, провел рукой по холодной железяке, собрав тонкий слой мокрого снега, и быстро слепил из него мелкий снежок. Он швырнул его Фросе в живот, но та даже не попыталась увернуться. — Я устал. Всю прошлую неделю настроение было плохое. Пора выздоравливать.

Снежок разбился о куртку Фроси, рассыпался белыми крошками.

— Скоро ОГЭ. — Пробормотала она, отворачиваясь.

Ветер небрежно трепал седую прядь ее волос, прилипшую ко лбу.

— Ага. — Кивнул Миша. — Ну и ладно?

— Тебе не страшно?

— Не-а. Это же не ЕГЭ. Все только делают вид, что от него что-то зависит. — Он замолчал, глядя на снежинки на рукаве. — Поднимают лишний шум… А тебе?

Фрося пожала плечами, но Миша заметил, как сжались ее пальцы на ремешке сумки.

— Я просто думаю… — Она запнулась, а потом продолжила резко. — Что если я не сдам? Если все пойдет не так?

— Что не сдашь? Математику?

— Ну не знаю… Вдруг мне попадутся…

— Менее удачные шины? — Усмехнулся Копейкин.

— Да. — Сказала Фрося после недолгого молчания.

— Фрося, у тебя почти максимальный балл. Не тебе стоит переживать. У Тукчарской два балла. У Колядина семь.

— Не думаю, что они переживают. Тукчарская и Колядин вряд ли способны к рефлексии… И вообще: хотелось бы набрать максимум… А не «почти максимум».

— Зачем?

— Затем, чтобы мама не сказала опять «можешь лучше». Чтобы папа глаза в пол не опускал. Ты как будто сам не понимаешь.

— Ну не знаю… Мне кажется, что у родителей это уже прошло… Они не мучили нас последний год-два. Я же занял третье место на соревнованиях, и мне особо ничего и не сказали… Ну сказали, конечно, «жаль»… Ну так… Правда жаль… Думаю, ничего такого не будет, если мы не на пятерки сдадим, а, скажем, на четверки.

— Неправда. Это от тебя родители отстали. Потому что ты мальчик, может. А от меня нет. Меня родители сильнее ругают за оценки.

Миша опустил руки, посмотрел на нее пристально, смахнув со лба мокрые волосы.

— Фрося. — Сказал он уже совершенно серьезно. — Я долго думал. Мы злились на родителей целую неделю. Оправдано злились. Но нельзя же так вечно… Ты так говоришь, будто они нам враги, — он говорил осторожно, без упрека, — а они просто... не знают, как иначе. У них у самих каша в голове. Папа смотрит на Раю и не видит себя. Мама смотрит на нас и видит... ну, я не знаю, кого… Папу. — Он горько улыбнулся. — Может, они не ругают меня, потому что мне и так досталось? Третье место, подвёрнутая нога... С меня, вроде как, и спросу нет. А ты... ты держишься. И они думают, ты выдержишь ещё и их упрёки.

— Я не хочу держаться! — Закричала она с какой-то обидой. — Я хочу, чтобы хоть что-то было по-настоящему. Не для оценок, не для галочки, не чтобы «не ударить в грязь лицом». Вот этот вальс... я его ненавижу. Но я бы его танцевала, если бы он был наш… А он стал еще одним полем боя. С Колядиным, с учителями, с тобой, когда ты уехал... Ну зачем, зачем обязательно устраивать Бристольскую резню? Даже сейчас, когда мы идем домой… И притворяемся, что у нас «хорошее настроение»!

Миша тут же поник. Он подошел к ней, развернул ее и крепко обнял, уже ожидая, что она оттолкнет его или расплачется, но ни того, ни другого ни случилось.

— Ладно. — Сказал он ей прямо в ухо. — Всё. С этого момента — никакого Бристольской резни. Мы тактично отступаем. Слышишь? Мы не участвуем в семейных разборках. Мы не Копейкины для галочки. Мы просто Фрося и Миша. И экзамены мы сдаем не для мамы с папой, а для себя. Вальс — если и танцуем, то только чтобы всех позлить. А родителей... мы их просто любим. И всё. А как они там — это их проблемы.

— А с Раей что? — Тихо, почти шёпотом, спросила Фрося.

— Раю мы любим за троих.

Они постояли так ещё с минуту. Снег покрывал их куртки белым налётом. Вскоре Фрося глубоко вздохнула и отстранилась, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

— Ладно. — Повторила она, пытаясь улыбнуться. — Просто Фрося и Миша. А ты уверен, что у «просто Миши» хватит наглости, чтобы на всё и всех плевать?

— Уверен, — без тени сомнения ответил он, — у «просто Фроси» её всегда было больше, чем у меня, так что я буду за тобой повторять.

Уже после уроков Валя побродил между домов около получаса, а потом развернулся, чтобы сходить к морю. Он снова проходил мимо школы, как вдруг заметил Алису Дмитриевну, но она определенно не заметила его – и они столкнулись. Она едва не выронила сумку, а когда обернулась, Валя увидел ее лицо – неожиданно заплаканное. Он опешил.

— Алиса Дмитриевна?

Она была вся красная, тушь ее была размазана, и смотрела она не так, как всегда. В ее глазах читались искренние страх и тревога.