Мария Судьбинская – Ряженье (страница 27)

— Ну, во-первых, ты меня что, послушаешься что ли? Во-вторых, ты и сам можешь принимать решения. В-третьих... — Он ненадолго замолчал. — Я, как друг, должен поддерживать все твои начинания. Даже идиотские. Могу быть другого мнения, но это ничего не меняет.

— Вот именно! — Женя ткнул в него пальцем. — Поддерживать. Зачем? Что тебе с этого? Я же сплошная проблема.

На этот раз пауза затянулась. Миша уставился в угол комнаты, и на его лице, обычно невозмутимом, мелькнуло легкое раздражение.

— Слушай, Колядин, — сказал он твердо. — Хватит. Надоело.

Женя посмотрел на него с удивлением.

— Надоело что?

— Это. — Тряпичкин сделал неопределённый жест рукой. — Вечно ты ищешь, к чему бы прицепиться. То ты ублюдок, то на тебе труп. Может, хватит уже прикидываться, будто ты не понимаешь? Мне просто не всё равно.

Женя замер – в нем уже не осталось никакой энергии. Он молча сел на кровать рядом с Тряпичкиным, поджал колени и обхватил их руками.

— Ладно. — грустно сказал он, отворачиваясь. — Хорошо…

Тряпичкин достал телефон и принялся заниматься чем-то своим. Через пару минут он вдруг сказал, спокойно и ровно:

— Тукчарская переслала пост из школьного канала в нашу группу.

Женя тут же оживился и подлез к нему вплотную, заглядывая в телефон: в посте было несколько фотографий с репетиции, и на одной из них четко виднелись они с Копейкиной. Разница в росте действительно была забавной.

Копейкин едва не выронил телефон из рук, когда увидел пост – все громкие звуки, аплодисменты, разговоры меркли на фоне гула в его ушах. Тренер тут же одернула его и приказала продолжать разминаться. Очень скоро его фамилию громко объявили.

Копейкин, не мешкая, выкатился в центр под аплодисменты. Его взгляд, беспокойный и скользкий, метнулся по трибунам, выискивая хоть одно родное лицо, но всюду были лишь размытые пятна. Тренер смотрела на него сурово, но уверенно, а он все никак не мог заставить себя думать о программе – даже сейчас, когда уже был на льду. Мыслями Копейкин был там — в школьном зале, где его место занял кто-то другой.

Заиграла музыка, и Копейкин приступил – неплохо, но слегка скованно рванулся вперёд, как заведённый. Готовясь сделать один из первых прыжков, он разбежался и грубо оттолкнулся ото льда – три впечатляющих оборота – и приземление, грубое, немного бестактное – лед крошится под коньком. Миша сглотнул, понимая, что уже портачит – он может лучше, и он это знает, и лучшего него это знает только тренер, чей неодобрительный взгляд он уже чувствует на себе. Но даже сейчас – ни мысли о программе. Он знал ее, как свои пять пальцев, и выполнял на автоматизме, без чувств, без эмоций, как будто это все не по-настоящему.

Он все же попытался сосредоточиться, но в нем была только сплошная злость - на Колядина, на себя. Очередная связка была выдавлена с демонстративной, разрушительной силой. Дорожка шагов, что должна была струиться изящным узором, превратилась в рубку — он резал лёд, как бумагу ржавым ножом, оставляя за собой резкие, страшные дуги.

Когда номер подходил к концу, и ему оставалось лишь последний раз прыгнуть – также, как он прыгнул в начале, он, вновь разбежавшись и оттолкнувшись, обернулся вокруг себя – раз, второй, третий – и чуть не докрутил. Его занесло, и левая нога, которая должна была принять на себя всю нагрузку, подвернулась вовнутрь. Раздался негромкий, но отчетливый хруст, который Копейкин и не услышал, но здорово почувствовал. Острая, ослепляющая боль, наконец, пронзила его и выдернула из оцепенения. Впервые за всю программу он почувствовал себя здесь, на катке, по-настоящему.

Упав, он почти тут же, на одних руках, оттолкнулся ото льда и поднялся. Боль пронзала до мозга костей. Стиснув зубы так, он выполнил последнее, жалкое вращение на одной правой ноге, держась за лезвие конька не ради изящества, а лишь бы не рухнуть снова.

В субботу вечером он вернулся, хромая, с потухшим взглядом и бронзовой медалью на дне сумки. Родители встретили его на пороге, мама – пожалела, отец, узнав, что он занял третье место, бросил лишь скупое «печально». Фрося, услышав шум внизу, тут же выбежала на лестницу и, дождавшись, когда родители исчезнут из прихожей, спустилась. Только от одного его вида — бледного, с тёмными кругами под глазами, с этой неуверенной походкой, ее сердце сжималось. Она безмерно по нему скучала.

— Миш... — начала она, но он тут же перебил ее.

— Ты простила меня? — выпалил он сразу, как увидел ее. — Если что: я помучился. Я проиграл. Опозорился. Ногу подвернул. Ночами не спал. Полный аут. Всё, как ты хотела.

Фрося вся сжалась, не совсем понимая, как себя вести.

— Мне тоже было нелегко... — тихо ответила она

— А знаешь что? Не прощай. Я не заслужил. Ты танцевала с Колядиным. Это из-за меня. Всё из-за меня...

— Так, прекрати... — она протянула к нему руку, но он резко отпрянул, как от огня.

И, не сказав больше ни слова, заковылял в свою комнату. Это был не резвый побег, а жалкие полторы минуты прыгания по лестнице. Фрося молча смотрела на него глубоко печальными глазами, не торопясь догонять.

Когда Миша наконец добрался до комнаты, он закрылся на замок. Он не вышел к ужину. Не отвечал на стук.

Уже вечером Фрося снова подошла к его двери и постучала:

— Миша. Всё, хватит. Давай это закончим. Пожалуйста.

Сначала — ничего. Потом щелчок замка. Дверь приоткрылась, и он, не глядя на неё, заковылял обратно к кровати. Он рухнул на неё лицом в подушку, спиной к выходу.

Фрося тихо вошла, прикрыла за собой дверь и села на край матраса.

— Миш... — заговорила она вполголоса. — Я не могу на тебя такого смотреть. Скажи, что мне сделать? Что мне сделать, чтобы тебе стало легче?..

Он не повернулся.

— Ничего, — сказал он разбито. — Не надо ничего. Я же... я сам во всём виноват. Всё сам.

Фрося тяжело вздохнула и медленно, осторожно, легла рядом с ним поверх одеяла, повторив его позу – спиной к спине

— Дурак, — сказала она беззлобно, почти нежно. — Мы оба виноваты. Но сколько это может продолжаться? Я не могу, когда ты так... Мне же от этого ещё хуже. Это как самому себя резать.

Он медленно, с трудом, перевернулся к ней, и тогда она тоже обернулась. Его лицо было опухшим, красным, совершенно беспомощным.

— Тебе пришлось танцевать с Колядиным, — выдавил он. — Знаешь, я там, в другом городе, всё думал... Я ужасный человек. Злой, эгоистичный, высокомерный ублюдок. Меня, наверное, все ненавидят. Но это ладно... Самое страшное, что я вдобавок ещё и ужасный брат...

— Прекрати. Не говори так.

— Ты не должна меня прощать.

— Я, кажется, простила тебя ещё тогда, когда ты вышел из моей комнаты. — спокойно ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Просто не сразу смогла тебе это сказать…

— Я же сам себя в это загнал. — прошептал он, закрывая лицо руками.

— Слушай, — она мягко оттянула его ладони ото лба и взяла за руку. — Пока тебя не было, я вот что поняла: наше с тобой состояние – это одно целое. Если одному плохо, то и другому невыносимо. Мы не можем болеть по отдельности. Гриппом же мы болеем вместе. Вот, и тут тоже.

Он не ответил, но его пальцы слабо сжались в ответ на её прикосновение.

Глава 9

— Как бы не хотелось это говорить, но результаты на момент конца третьей четверти… плачевные. — Марина Станиславовна прищурилась, листая журнал. Её палец медленно скользил по строчкам, будто она надеялась отыскать там что-то другое. — У нас четыре несдачи: Вахрушин, Колядин, Малинов и Тукчарская. Будьте добры, скажите, как вы собираетесь сдавать ОГЭ? Тукчарская, у вас, упаси господь, два первичных балла…

— Да не понимаю я эту вашу математику… — Пробурчала себе под нос Тукчарская. — И вообще: у меня все ответы сбились…

Копейкины переглянулись, улыбнулись, и, мысленно перекинувшись парой фраз, вновь сделали вид, что заняты своим делом. Малинов рисовал карандашом на парте, прячась за волосами. То ли он не услышал результаты пробника, то ли они его не волновали — в любом случае ничто не могло остановить Марка от тщательного вырисовывания причудливых рож.

Колядин выругался себе под нос, обвинив Марину Станиславовну в составлении варварского КИМа, а Вахрушин лишь мельком переглянулся со Святкиным, который развалился на парте с видом победителя.

За окном моросил снего-дождь, размывая школьный двор акварелькой. Берг глядел на подоконник и разглядывал подсохшую герань.

Марина Станиславовна еще какое-то время отчитывала Тукчарскую, и вот – переключилась на Колядина.

— Колядин, — начала она, глядя исподлобья, — у вас решены третье и пятое задание, и при этом – не решены первое, второе и четвертое. Стесняюсь спросить, каким образом, если ответы в этих заданиях вытекают друг из друга?

— Я правильно всё решил, просто переписал неправильно, — отмахнулся Колядин. Он нервно провёл ладонью по виску. — И вообще — мне попались шины!

— Вот‑вот, — подхватила Тукчарская, дёргая край рукава, — и у меня были шины…

— А у первого и четвёртого вариантов, — продолжил Колядин, повышая голос, — были участки. Это, хотите сказать, справедливо?

— Колядин, прекратите сейчас же. — Нахмурилась Марина Станиславовна. — Вон, у Копейкиной, у Маляровой были шины – и ничего, как-то ведь решили. Это просто условия задач, а задачи типовые. Если не можете работать с данными, то как вы собираетесь сдавать экзамен?