Мария Судьбинская – Ряженье (страница 23)

У Фроси мир поплыл перед глазами. Она молча уставилась на Мишу, а потом медленно опустила глаза в тарелку —есть ей резко расхотелось.

Как он может вернутся в субботу, когда в пятницу - репетиция школьного вальса?

Она разжала пальцы, и вилка с жалким лязгом упала на тарелку. Все тут же обернулись в ее сторону.

— Я... я не буду. — прошептала она, вставая. Фрося поднялась, опираясь руками на стол. — Уже наелась.

Она не смотрела ни на кого, чувствуя, что вот-вот заплачет. Фрося успела добежать до комнаты, прежде чем горькие, бессильные слёзы хлынули ручьём. Это предательство было вдвое, втрое, нет - в десятки раз обиднее поступка Каролины. Миша не просто сбегал от проблем, он сбегал от нее, а значит - она стала для него частью их горя. А самое страшное в том, что он, наверное, и не поймет, что ее так задело - подумает, что она плачет из-за вальса, как и свойственно подумать мальчишке - они все почему-то не понимают настоящих причин, видят только самую верхушку.

Фрося плакала в подушку, но минут через пять нашла в себе силы встать.Она вышла в коридор, чтобы добраться до туалета.

Миша, поднимавшийся по лестнице, увидев её содрогающуюся спину и залитое слезами лицо, замер.

— Фрось?Что такое? — спросил он с неподдельной тревогой.

Она резко обернулась.

—Ты что, меня теперь ненавидишь, что ли? — выкрикнула она с горяча. — Ты видишь, что тут творится! Мама с ума сходит, я тут одна, а ты... ты просто убежал! Сначала на каток, теперь вообще в другой город! Как будто тебя тут ничего не держит!

Из гостиной, где сидела Рая, вдруг донёсся испуганный всхлип. Может, она услышала их голоса, может - подумала о чем-то своем. Послышался громкий, отчаянный плач.

Миша встал, как парализованный.

— Что? Ненавижу?... Я не от тебя сбежал... — начал он, но Фрося уже отшатнулась, сменила траекторию и, вся сжавшись от обиды, побежала обратно в комнату.

— Всё равно! — крикнула она напоследок. — Ты уезжаешь. А в пятницу... репетиция вальса! Наша репетиция!

Фрося громко хлопнула дверью, оставив его одного в коридоре, но не щёлкнула замком.

От слова «ненавидишь» он едва не потерял равновесие и опёрся рукой о стену. Не думая, он рванулся за ней, распахнув дверь в её комнату без стука.

Фрося уже стояла спиной, у окна, всхлипывая и яростно вытирая слёзы.

— Никогда, — с испугом бросил он. — Слышишь? Никогда так не думай. Это ужасно.

Она не оборачивалась.

— Я не хотел... Я не подумал про вальс, честно. — Он сделал неуверенный шаг вглубь комнаты. — Мне просто нужно было уехать. От неё. От этого... всего. Но не от тебя. Никогда от тебя. — Он подошёл вплотную, почти касаясь её спины, но не решался прикоснуться.— Ты — единственное... настоящее, что у меня есть. Я просто... я не могу тут, Фрося... А когда я смотрю на тебя, я вижу в тебе её черты, и мне становится так плохо, что я не знаю, что делать... Но это не значит, что я тебя оставляю. Понимаешь?

Фрося медленно обернулась. Её лицо было распухшим от слёз, а в глазах стояла такая же боль, что и в его.

— А я? — прошептала она. — А мне что делать? Мне тоже плохо. А убегать некуда. Черты... — она горько улыбнулась сквозь слезы. — А я в тебе не вижу их?

Она говорила без упрека, но с горькой обидой. Миша тревожно заметался глазами по полу, затеребил пальцами краешек кофты — он совсем не знал, куда деть руки.

— Прости, — выдохнул он искренне. — Я... мы пропустим эту репетицию...

— Нет, — она покачала головой, снова вытирая щёку. — Не в вальсе дело. А в том, что мы должны были быть вместе. И в хорошем, и в... вот в этом.

Фрося повернулась - Миша смотрел на нее совершенно потерянно.

— Бежать — не выход, Миш. От себя не убежишь. И от меня — тоже.

Повисла тяжёлая пауза.

— Фрось... ради всего святого... прости меня, — заговорил он, почти умоляя. — Я не думал... Я не хотел... Просто скажи, что прощаешь.

Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, словно от ее ответа прямо сейчас решит его судьбу. Фрося вздохнула, устало поднесла руку к вискам. Она безумно устала, и эта новая волна отчаяния с его стороны была для нее почти невыносима.

— Я... не знаю, Миш. Мне... мне нужно время. Просто немного времени, чтобы прийти в себя.

Она говорила без злобы, как факт, но у Миши земля ушла из-под ног. Ей нужно время, значит — не прощает. Значит — он причинил ей такую боль, что даже их связь не смогла это исправить. Значит — он действительно всё разрушил, жестоко и безвозвратно.

У Миши перехватило дыхание. Он сделал пару шагов назад, отшатнулся и ударился о дверной косяк. Ему было в плохо почти в гротескном смысле: воздух стал густым и тяжёлым, мир потемнел, отдельные фрагменты выпали из поля зрения. Он схватился за дверь, понимая, что рискует упасть и попытался отдышаться - но дышать было больно.

— Я... — он попытался что-то сказать, но получился лишь беззвучный выдох.

Трясущимися руками он вцепился в краешек двери. Темные пятна перед глазами расплывались большими, страшными кляксами.

Фрося увидев, как он чуть ли не падает, как трясутся его руки, медленно сделала несколько шагов к нему и осторожно обняла его. Он не смотрел на нее, не обнимал в ответ.

— Тихо, — прошептала она ему в плечо, гладя ладонью по спине. — Тихо, Миш. Ну всё. Всё хорошо. Я просто... я сейчас злюсь на тебя. Понимаешь? Просто злюсь. Это пройдет.

От ее слов не становилось легче, напротив - Миша старательно отворачивался, чтобы не дай бог она не разглядела поступившие слезы в его глазах.

— Хорошо, — продолжила Фрося, обнимая его уже крепче. — Поезжай на свои соревнования. Я... я как раз всё обдумаю. Остыну.

Миша кивнул, и она отпустила его. Он чуть ли не бегом, спотыкаясь, вылетел из ее комнаты и понёсся в свою. Теперь ему предстояло провести несколько дней вдали от дома, в чужом городе, с этой тяжестью на душе. Мучится, от того, что она его не простила. С мыслью, что она там одна, «обдумывает», а он не может ничего исправить, не может быть рядом, не может заглянуть в глаза и понять — прошло ли уже наконец это «время».

Копейкин не спал пол ночи.

В субботу утром Колядин проснулся от скрипа входной двери — мама уходила в субботнюю смену. Он лежал, уставившись в потолок, и слушал, как на кухне звенит чашка. Не ждал ничего. Но тут его дверь приоткрылась.

— Не спишь, сынок? — Мама робко вошла, с какой-то виновато-тёплой улыбкой. Она вдруг нырнула обратно в коридор и вернулась с пакетом. — С днём рождения, Женя.

Колядин сонно приподнялся на кровати. Она подошла ближе, протягивая пакет. Он, бормоча под нос неловкое «спасибо», принял свёрток и осторожно вытянул оттуда классическую адидасовскую зипку с тремя полосками. Женя расплылся в счастливой, почти детской улыбке.

— Блин, мама… — это было всё, что он смог из себя выдавить.

Она улыбнулась в ответ, потрепала его за спутанные волосы.

— Всё, мне бежать надо. С днём рождения ещё раз. Пятнадцать лет — уже серьёзный возраст.

Когда дверь за ней закрылась, Женя тут же надел зипку: три полосы легли чётко по плечам. Он покрутился перед зеркалом в полумраке комнаты, разглядывая своё отражение — теперь он выглядел... авторитетно! Он не снимал её весь день, лёг в ней на кровать и до самого вечера лежал, уставившись в потолок.Он уже представлял, как наденет её в школу, поверх рубашки, как полный дурак, и ему будет плевать.

Весь день он провел наедине с собой, пока в дверь вдруг не постучали. Женя с испугом прокрался к двери, приподнял изоленту, закрывающую глазок, и мельком глянул в коридор. За дверью был Тряпичкин.

Женя нехотя открыл дверь.

— Ну и че ты пришел? —грубо спросил он, не давая тому войти.

Тряпичкин посмотрел на него сверху вниз – маленького, помятого, в адидасе, и невольно улыбнулся. Колядин тут же заметил этот неуважительный жест:

— Че ты лыбишься? — спросил он борзо, пряча руки в карманы.

— С днем рождения. —так и не совладав с улыбкой, он покопошился в карманах и протянул ему свёрток. — На.

Женя, глядя на него с удивлением, взял свёрток и развернул его - внутри был складной нож в крепком чехле.

— Чего?

— В мастерской ножи ужас. Я посмотрел. Будет тебе хороший. По крайней мере, он не сложится в неудобный момент.

Женя отвернулся, встряхнул головой и ответил:

— Спасибо. Но не стоило. Я же сказал, что не праздную.

—Ты херню какую-то сказал. Импульсивно.

— Тряпичкин,— он нахмурился, отступая на шаг. — Не будет ничего! Не придут Вахрушин и Святкин. И я не в духе праздновать.

— Ты говорил, что не против праздновать вдвоем.

— Это тогда я был согласен. Сейчас я уже вообще ничего не хочу.

Повисла напряжённая тишина. Тряпичкин явно не собирался уходить.

— Ну? — язвительно бросил Женя. — Чего стоишь? Сказал же, не праздную. Можешь идти.