Мария Скоробогатова – Поляна белых цветов (страница 4)

голосами. Телевизор она включала редко, только чтобы создать иллюзию жизни – чтобы

соседка, миссис Хейл, не подумала, что она там умерла. Музыку не слушала вовсе. Тишина

стала ее постоянным спутником, и иногда в этой тишине начинали шевелиться тени.

Родители разбились два года назад. Скользкая после дождя трасса. Потеря управления.

Металл, вмятый в ствол вековой сосны. Все случилось так быстро, что, как сказал

следователь, «они даже не поняли».

Дженнифер тогда показалось, что это самая страшная ложь, которую она слышала.

Понять – это единственное, что они могли в последнюю секунду. Понять, что сейчас всё

кончится. Понять, что они больше никогда не увидят её. Понять, что домой они не

вернутся. Она надеялась, что они держались за руки.

Она не поехала на опознание. Не смогла. Вместо этого три недели не выходила из

комнаты, пока участковый не выломал дверь, вызванный обеспокоенной соседкой, миссис

Хейл. Та уверяла, что от дома разит падалью. Пахло не падалью – пахло потом, страхом и

гнилыми продуктами, которые Джен забыла выбросить из холодильника.

Помнится, открыв дверь, он, здоровенный мужик, на секунду растерялся. А потом просто

обнял её, прямо так, грязную, нечёсаную, и она впервые за три недели заплакала. Ему,

наверное, потом костюм пришлось выбросить.

Месяц в окружной больнице, в палате с зарешеченными окнами. Потом таблетки. Потом

долгое, мучительное возвращение в реальность, которая стала чужой. Доктор Грин,

пожилой мужчина с глазами, выцветшими, как старые джинсы, говорил ровным,

убаюкивающим голосом:

– Посттравматическое расстройство, пограничное состояние, склонность к диссоциации.

Она кивала и думала: «А вы знаете, каково это – чистить зубы утром и понимать, что вам

не для кого больше улыбаться? Что зеркало показывает просто лицо. Просто кусок мяса с

глазами».

Дженнифер кивала, забирала рецепт и шла в аптеку, считая трещины на асфальте. Под

дождём это было делать труднее – лужи скрывали трещины, приходилось угадывать.

Восемнадцать трещин до аптеки, двадцать четыре – обратно. Ритуал, который помогал не

сойти с ума окончательно. Ритуал, который давал иллюзию контроля.

Таблетки были ее спасением. Спасательным кругом в море липкого, холодного ужаса,

который подступал каждое утро. Она принимала их ровно в восемь, записав в телефоне

напоминание, потому что если пропустить хотя бы раз… Если пропустить, мир начинал

съезжать.

Сначала просто легкая тревога, как царапина где-то под ложечкой. Потом мысли начинали

бежать по кругу, как белки в колесе – одна и та же картинка, один и тот же крик, одни и

те же пустые глаза. К обеду руки начинали дрожать, а к вечеру тени в углах обретали

плоть.

Она знала это состояние. Это была она настоящая – та, что осталась без химической

брони. Та, что видела мальчика на опушке. Та, что не могла забыть.

Поэтому она пила таблетки. Каждый день. Чтобы быть «нормальной». Чтобы соседи не

шушукались. Чтобы миссис Хейл не вызывала участкового снова. Чтобы жить.

Были хорошие дни. Когда таблетки работали идеально, стирая острые углы реальности.

Она даже научилась улыбаться – не широко, а так, уголками губ, ровно настолько, чтобы

соседи отстали. Стригла газон, смотрела сериалы, где все было понятно и заканчивалось

хорошо. В хорошие дни она почти верила, что справится.

А были плохие. Когда забывала выпить.

Они начинались одинаково: с легкого звона в ушах по утрам. Мир сжимался, как

шагреневая кожа, до размеров спальни. Темнота за шторами становилась не просто

отсутствием света, а субстанцией – вязкой, живой, дышащей. Она заползала в щели,

клубилась под кроватью, и Джен поджимала ноги, хотя прекрасно понимала, как это глупо.

«Там ничего нет, – уговаривала она себя. – Там пыль и старый носок, который ты

потеряла месяц назад».

Но сердце колотилось где-то в горле, сбивая дыхание. Хотелось только одного – чтобы

это прекратилось. Чтобы эта тяжесть в груди, этот ужас без имени, наконец, отпустили. И

тогда она, трясущимися руками, хватала пузырек, высыпала на ладонь одну, иногда две, и

глотала, запивая водой прямо из-под крана, молясь, чтобы они подействовали быстрее.

В такие дни телефон молчал, но если бы и зазвонил – она бы не ответила. Не могла. Язык

деревенел, пальцы немели. Она сидела в углу кровати, обхватив колени, глядя в одну точку

на обоях, где узор складывался в лицо, если долго смотреть, пока приступ не отступал,

оставляя после себя вымотанность и противный металлический привкус во рту.

Таблетки помогали. Они сглаживали углы, делали тени просто тенями. Но иногда даже они

были бессильны. Потому что таблетки не могли стереть сны.

Сны всегда были одни и те же.

Лето. Поляна в лесу, залитая солнцем. Белые цветы – пахнут так сладко, что кружится

голова. Трава высокая, по пояс, щекочет ноги. Рядом Аннет смеется, запрокинув голову, и