Мария Скоробогатова – Поляна белых цветов (страница 3)

– Аннет, вставай, – зашептала она, тряся всё сильнее. – Вставай, это не смешно.

Слышишь? Это не смешно! Аннет!

Голова подруги мотнулась из стороны в сторону, безвольная, тяжёлая. Глаза не моргали.

Губы не двигались.

– Аннет! АННЕТ!

Она кричала, пока не сорвала голос. Кричала, пока в глазах не потемнело. Кричала в

пустой лес, который не отвечал.

А потом пришли взрослые. Кто-то услышал крик, вызвал полицию. Лес наполнился

людьми, голосами, собаками. Кто-то оттаскивал её от тела, кто-то укутывал в одеяло, кто-

то поил водой. Она не помнила лиц. Только белые цветы и мёртвые глаза Аннет.

Аннет похоронили через три дня.

Гроб был закрытым – мать не пустили на опознание, сказали, что лучше сохранить

светлую память. В городке шептались, что тело было изуродовано так, что даже

священник отвернулся. Говорили о звере. Медведь, волки – какая разница, тайга есть

тайга.

Полиция списала всё на дикого зверя. Следствие длилось недолго – следов не нашли,

свидетелей не было, орудия убийства тоже. Только Дженнифер, которая сидела в своём

доме, уставившись в стену, и не могла вспомнить ничего.

– Что ты видела? – спрашивали её следователи.

– Цветы, – отвечала она. – Белые цветы.

– А ещё?

– Не помню.

– Кто это сделал?

– Не помню.

Она правда не помнила. В памяти была дыра – чёрная, вязкая пустота между тем

моментом, когда мальчик прикоснулся к ней, и тем, когда она очнулась в крови подруги.

Ничего. Пустота. Только сладкий запах цветов, который не выветривался из ноздрей

неделями.

Но доказательств не было. Только дыра в памяти. Только руки, помнившие чужую кровь.

Только крик подруги, который продолжал звучать в ушах даже спустя годы.

И белые цветы. Которые ей будут сниться каждую ночь. До тех пор, пока однажды она не

проснётся и не поймёт: лес ещё не закончил с ней. Всё только начинается.

Глава №1

Поляна, где умерло лето

Дорога в Хелли-Вурд упиралась в сопки и умирала. Дальше была только тайга —

бескрайняя, темная, равнодушная. Если смотреть на городок с высоты старой

водонапорной башни, он казался игрушечным: аккуратные квадраты домов, ниточки

заборов, машинки на парковке у супермаркета. Беззащитный макет под стеклянным

куполом неба.

Но по ночам, когда ветер спускался с сопок и начинал выть в печных трубах, игрушечность

исчезала. Оставалась только тишина. Такая густая, что в ней тонули звуки. Такая тяжелая,

что давила на виски.

Дженнифер знала эту тишину лучше всех в городе. Она жила в ней.

Её дом стоял на отшибе, там, где заканчивался асфальт и начинался проселок, уводящий в

лес. Белый забор выглядел свежевыкрашенным только издалека. Вблизи на штакетнике

проступали темные пятна сырости – следы бесконечных дождей, которые размывали

краску, заставляя её течь грязными потёками. Газон она стригла через силу, когда соседи

начинали слишком уж откровенно коситься на заросли.

«Им-то какое дело? – думала она, с ненавистью толкая перед собой газонокосилку. – У

них свои заборы, свои лужайки, свои идеальные жизни. Пусть и смотрят на свои лужайки».

Качели на крыльце давно проржавели в креплениях и жалобно скрипели даже в безветрие

– казалось, на них кто-то сидит невидимый, мерно раскачиваясь в такт её мыслям. А

когда ветер усиливался, качели начинали раскачиваться сами, и Дженнифер старалась не

смотреть в ту сторону.

Внутри было пусто. Не в смысле мебели – мебель стояла. Диван, на котором отец любил

смотреть футбол, продавленный как раз с его стороны. Иногда она садилась в эту ямку, и

ей казалось, что она всё ещё чувствует его запах – смесь дешевого одеколона, бензина и

табака. Но запах давно выветрился, и осталась только вмятина в старом диване.

Кухонный стол, за которым мама пекла яблочные пироги, теперь был завален счетами и

пустыми пузырьками из-под таблеток. В гостиной висели их фотографии, и взгляды с них,

казалось, преследовали Джен, куда бы она ни пошла. Она специально повесила одну из

маминых фотографий в прихожей, чтобы та «встречала» её, когда она входит. Это должно

было утешать. Но чаще всего, входя в сумерках, Джен вздрагивала, ловя на себе

знакомый, но такой невозможный теперь взгляд.

Пустота была другой – моральной, и она давила на неё саму. Дом больше не гудел