Мария Симонова – Третья стихия (страница 51)

— Представь себе, милочка! И я тебе советую, как только он возьмет тебя на роль, сразу избавляйся от этой скромницы! — шептала Роза, наклонившись к уху Герды и осторожно косясь назад. — Только будь с ней поаккуратней, а то как бы она не передумала. Бросится с досады ему на шею, и главная роль у нее в кармане! Чего уж проще! А ты как думаешь! А то ты не знаешь, как пробиваются в звезды! Поблагодари ее за услуги, скажи, что больше в них не нуждаешься, и перешли ее ко мне. Это будет выглядеть для нее даже в некотором роде повышением.

Герда молчала, отчужденно глядя на проплывающие мимо городские красоты. Ах-ах, какие мы сдержанные! Можно подумать! Тем не менее от Розы не укрылось, что звезда скребет зеркальными ногтями по подлокотнику кресла, рискуя всерьез испортить дорогую обивку. Жаль, что дорога была недолгой, не то Роза выдала бы еще кое-что такое, от чего Герде просто грех было бы не выдрать с мясом у кресла оба подлокотника, да еще и изгрызть всю его шикарную спинку в придачу! Вместе с известием о приезде Волкоффа Роза подхватила сегодня слух, что прибыл он в Москву не откуда-нибудь, а из Верхней Империи, вовсе не ради того, чтобы любоваться на Герду Брюксвальд, а только в надежде уломать сниматься в своем новом фильме и спать с ним, великим, в одной кровати строптивую гримершу. Однако джонка уже заплывала на территорию студии, и Роза Кляйн промолчала, предусмотрительно решив не выкладывать все свои козыри раньше времени, а подождать, что случится сегодня на съемочной площадке. А то ведь, чего доброго, так можно лишить себя дополнительного спектакля, куда более увлекательного, чем весь этот героико-фантастический бред, который штампует ежедневно и еженощно, забывая о сне, о еде и даже о красавице жене (в первую очередь — о жене!), ее малахольный муженек.

Джонка преодолевала неторопливо территорию огромного комплекса, минуя множество зданий как древней, так и современнейшей архитектуры, пролетая над маленькими парками, озерками и экзотическими островами съемочных площадок; киностудия представляла собой своего рода независимое государство со своей суверенной территорией, существующее в большом городе в то же время как бы отдельно от него и живущее по собственным весьма своеобразным законам. Мало кто догадывался, что большинство космических эпизодов и сцен на загадочных планетах снимаются именно здесь, на студии, а вовсе не на просторах космоса; если артистам и доводилось залетать в какие-то там неведомые миры, то происходить это могло когда угодно, но только не во время съемок.

Джонка приземлилась перед распахнутыми дверями высокого голубого купола, именовавшегося в просторечии семнадцатым павильоном. Большую часть этого павильона занимал бассейн, предназначенный для съемок эпизодов о борьбе человека со штормами, бурями, водоворотами, с разного рода подводными чудовищами и прочей слякотью, связанной испокон веков в сознании человечества с водной стихией. Павильон как будто бы мирно дремал, но появление звезды с небольшим эскортом его разбудило: включились прожектора, задвигались камеры, а в бассейне зародилась крупная волна. Подкатившись к тому краю, у которого неосторожно остановилась Гер- да, а вместе с ней Роза, Юдкофф и Стел, волна накрыла их всех — не с головами правда, а, по крайней мере, до пояса. Женщины дружно взвизгнули, но рассмеялась, оценив по достоинству эту шутку, одна только Стел.

— Пьетро, твои штучки?.. — пятясь от бассейна, буркнул Юдкофф.

— Какого черта, Сандрелли! Ты испортил мне все платье! — закричала Герда, гневно озираясь. Павильон казался пустым: кроме звезды и ее спутников, на освещенном юпитерами пространстве не видно было ни одного человека. Роза молчала, делая попытки отжать свой подол: она, конечно, рассчитывала на представление, но не предполагала такого бурного его начала, к тому же вовсе не планировала принимать в нем участия.

— Зачем тебе платье, Герда? — раздалось в ответ из динамика, расположенного над бассейном. — У нас ведь на сегодня намечена сцена с осьминогом, если я не ошибаюсь? Давай раздевайся и ныряй! Осьминога я тебе обеспечу!

— Да ты… Ты…

«Подмоченную» звезду слегка переклинило от ярости, так что она не смогла даже продолжить фразы, а вместо этого развернулась и быстрыми решительными шагами устремилась к выходу.

— Герда, погоди! — воззвал Юдкофф, кидаясь за ней следом и уговаривая уже на ходу: — Ну перестань, не кипятись, ты же его знаешь…

В это время дверь павильона упала с издевательским лязгом прямо перед носом у разгневанной звезды. Она, естественно, вынуждена была остановиться, обернулась и крикнула невидимому насмешнику:

— С меня достаточно, Сандрелли! Полезай сам к своему осьминогу в задницу! И можешь отправить туда прямо сейчас весь свой отснятый материал!

Павильон молчал. Похоже, что его незримый хозяин всерьез обдумывал последнее предложение своей главной героини. Как вдруг неподалеку от нее шагнул из темноты невысокий мужчина лет тридцати с серьезным внимательным лицом и длинным белым шрамом над левой бровью. Даже если у кого-то возникли бы сомнения относительно его персоны, то эта отметина, о которой в кинематографическом мире ходили самые невероятные и фантастические слухи, безошибочно его рекомендовала.

— Прошу вас, не сердитесь на Пьетро, — произнес Иван Волкофф со спокойной уверенностью человека, не нуждающегося в представлении. — Просто я хотел на вас посмотреть.

Гер да слегка растерялась, не сразу, видимо, сообразив, как ей теперь себя вести: смена в мгновение ока гнева на милость могла уронить ее в глазах Волкоффа. Но, сказав последние слова, он протянул ей руку, и Герда, слегка пожав плечами, протянула ему в ответ свою — так, мол, и быть, прощаю, раз уж вы за него так просите. Он проводил ее обратно до бассейна, в котором волны гуляли уже вовсю, и крикнул куда-то во тьму так и не рискнувшему появиться Пьетро:

— Можешь начинать!

— Стел, хватит плескаться, вылезай! Мы начинаем! — донеслось из темноты.

Среди волн вынырнула темноволосая голова и поплыла к берегу. Пока Волкофф наводил дипломатию, а Роза с Клаусом были заняты в сторонке посильными попытками просушить одежду, не снимая ее, Стел, оказывается, коль скоро ее все равно уже намочили, пошла дальше купаться. Герда уже начала раздеваться, когда Волкофф направился к тому краю бассейна, у которого Стел должна была вот-вот пристать. Звезда неторопливо, со знанием дела обнажала свое блистательное тело, а знаменитый режиссер тем временем вылавливал из бушующих волн гримершу. Как раз к тому моменту, как он наконец ее выловил, несравненное тело звезды погрузилось в стихию.

Правда, вскоре оно частично всплыло и потребовало раздраженно:

— Пьетро, умерь эти волны! Ты что, решил меня сегодня утопить?

— Малышка, ты тонешь! — раздалось ей в ответ. — Твой корабль только что потерпел крушение! Борись с волнами! Борись!

На восьми камерах, установленных вдоль бассейна, зажглись красные огоньки, пять камер заработали под водой, и сверху начали опускаться еще четыре. Герда, вспомнив, должно быть, о Волкоффе, перестала возражать и начала отчаянно бороться за жизнь.

В это время немногочисленные зрители в количестве двух, затаив дыхание и позабыв о собственной просушке, наблюдали в обоюдном волнении, но не за борьбой звезды не на жизнь, а на смерть с могучими волнами, а за обычным разговором, происходящим у другого края бассейна. Как ни странно, это банальное зрелище интересовало их куда больше, чем злоключения героини будущего фильма, невзирая даже на то, что до них не доносилось из разговора ни единого слова. И хорошо, что не доносилось, потому что качественное озвучание данной сцены грозило бы зрительному залу коллективным обмороком от избытка диаметрально противоположных переживаний.

— Подумай еще раз о моем предложении, — говорил Волкофф, присаживаясь на корточки возле мокрой и веселой, как дельфин, Стел, усевшейся на краю бассейна, опустив ноги в воду.

— У тебя был вагон времени, неужто так никого и не нашел? — отвечала она, проводя руками по лицу и по волосам, зализанным волнами в самую обворожительную прическу «а-ля морская кошечка».

— Я много кого нашел и все же предлагаю тебе попробовать..

— Приглядись к Герде. Она хоть и взбалмошная, но действительно неплохая актриса.

— Я не могу, отказываюсь понимать, почему я до сих пор тебя уговариваю? — Удивление в голосе Ивана Волкоффа сочеталось с поистине профессиональным упорством. — Я предлагаю тебе не просто роль. Это блестящая карьера, мировая известность — все, о чем мечтают тысячи таких, как ты. Или, может быть, ты мечтаешь до конца жизни просидеть в гримершах?

— До конца жизни — о нет! Но пока что это меня устраивает.

Волны бились о края бассейна, плюясь брызгами в Волкоффа и захлестывая ему ботинки, Стел болтала ногами, создавая тем самым в атмосфере дополнительные крупные осадки, но он продолжал разговор, терпеливо снося штурмующую его со всех сторон сырость:

— Хорошо, тогда так: я прошу тебя только сделать пару проб. Ничего больше! Вполне возможно, что ты просто не потянешь, и тогда я переключусь.

— К чему пробы, если я все равно не буду сниматься?

— Ты можешь просто мне помочь?.. Хорошо, скажу тебе прямо: я не могу работать, я пролетаю со сроками, теряю актеров и все потому, что я не вижу никого другого в этой роли! Это какое-то бредовое наваждение! Я должен сделать пробы, чтобы убедиться, что ты ничего не можешь! Тогда я успокоюсь и найду другую актрису.