Мария Симонова – Третья стихия (страница 53)

— Уговорил. Пожалуй, я согласна тебе помочь.

— Само собой. Таков был уговор.

— Скрепленный подписью, печатью и нерушимой клятвой?

— Нет, только твоим словом.

— Не жульничай. Я сказала «может быть».

— Выходит, я ослышался? Или кто-то другой произнес только что «я согласна»?

— Ладно. Будет тебе корабль.

Она поглядела в том направлении, где его спутники, сидя на травке, отдавали сейчас должное сотворенному ею обеду. Любопытное зрелище представлял собой со стороны насыщающийся Бол Бродяга: его руки подносили пищу ко рту, и та исчезала в нем, совершенно непостижимым образом достигая, видимо, тех элементов организма, куда пище следует отправляться после попадания в рот.

— Это твой будущий экипаж? — спросила Стел.

— Там поглядим, — отмахнулся он. — Ты, я надеюсь, не против, чтобы приступить прямо теперь?

Она лукаво прищурилась, чуть дернув плечом.

— Торопишься? Но ты ведь, кажется, хотел отведать мою стряпню?

— Я сказал «может быть». Не стоит нагружаться перед работой. — Он деловито посмотрел на солнце. — Думаю, я могу рассчитывать на сутки. Как считаешь, уложимся?

— Если не отвлекаться, управимся к утру.

В спокойном ее ответе прозвучала едва слышная горькая нотка.

— Подробности обсудим по ходу дела, — заключил Карриган, словно не заметив этой нотки, и развернулся, внимательно оглядывая поляну и что-то прикидывая в уме. Потом отошел к пирующим и, взяв бесцеремонно за края скатерть с обедом, скомандовал: — Примите кувшины.

— Зачем это? — удивилась Рейчел, оторвавшаяся только что от куриной ножки, держа теперь ее в руке, как маленький жезл.

— Иначе упадут.

Кувшины были торопливо подхвачены, после чего Карриган отбуксировал скатерть, роняя по дороге блюда, под деревья у края поляны.

— Я буду занят примерно в течение суток, — сказал он подтянувшейся следом за скатертью троице. — В вашем распоряжении окрестности, на поляну прошу не выходить в целях вашей же безопасности.

— А какого хрена нам тут ждать? — любезно поинтересовался Петр.

— Репчатого, — не менее любезно отозвался Карриган, уже направляясь к противоположному от Стел краю поляны. В принципе, ничто не мешало Петру удалиться прямо сейчас в любом выбранном им направлении, не дожидаясь явления загадочного репчатого хрена. Тем паче что никакая погоня ему в данной местности наверняка уже не грозила, а именно к этому он, как помнится, изначально стремился. Однако уходить он никуда не стал, а вместо этого опустился на траву рядом с Болом и Рейчел, и они все вместе молча продолжили трапезу, наблюдая между делом за происходящим на поляне. Поначалу, правда, ничего сверхъестественного там не вершилось: Карриган и Стел уселись на разных концах поляны лицами друг к другу и сидели так, не шевелясь, словно окаменели, или скорее — уснули среди бела дня с открытыми глазами.

— Медитируют, — предположил Бол Бродяга, запивая это свое предположение вином из резного металлического кубка. Вино, как перед тем и пища, таинственно кануло в пустой промежуток позади его рта.

— Это у них такой бесконтактный секс, — выдала свой взгляд на происходящее Рейчел.

— Кто о чем, а обезьяна — все о бананах, — пробурчал Петр, опуская медленно на землю свой кубок и глядя пристально куда-то в центр поляны: там над самыми верхушками трав начало возникать бледно-золотое мерцание. Остальные также отключились временно от трапезы и стали наблюдать за странным атмосферным явлением, позабыв о комментариях. Мерцание постепенно разрасталось, принимая форму легкого золотого облака, внутри которого зарождалось что-то зыбкое, неясное, едва пока уловимое для глаза. Но происходило это таинственное зарождение очень медленно. Так что зрители, понаблюдав какое-то время, в конце концов вернулись к трапезе, не забывая, однако, поглядывать между делом на поляну.

Капризное время, имеющее обыкновение то мчаться, как поезд, то ползти, наподобие улитки, а порой и просто бессовестно спать, струилось ленивой медленной рекой над заповедным уголком земной природы. Изысканный обед был уже давно съеден, вина выпиты, и солнце пробиралось уже сквозь верхушки деревьев к горизонту, когда золотое сияние заняло все пространство над поляной, окутывая собою нечто пока необъяснимое, сложное и изменчивое, растущее там внутри, вспыхивая, перетекая и застывая в гармонии все новых форм и деталей, слой за слоем, как бы возводя себя самое. Солнце в конце концов опустилось за лес, и вкрадчивый сумрак сгустился между деревьями, подползая осторожно со всех сторон к поляне, а зрители все сидели у ее края, забыв о сне, наблюдая, как двое в полном безмолвии творят над диким островком земли нечто неведомое и, должно быть, чуждое ей, но тем не менее каким-то непостижимым образом с нею гармонирующее. С наступлением темноты двоих свидетелей таинства незаметно сморило сном, третий же, сам не имеющий конкретной формы, уснул лишь под утро, когда загадочное творение в золотом ореоле, выросшем к тому времени в грандиозный мерцающий купол, начало наконец приобретать определенные очертания.

Глава 13

ДРАГОЦЕННОЕ ТЕЛО

Как ни странно, но очнулся Михаил от того, что тело его куда-то катилось. Катилось-катилось и в конце концов обо что-то ударилось. Особой боли он при этом не ощутил, из чего следовало, что раны, полученные им только что в базовой реальности, искалечили не его тело; похоже, что в жестокий плен на заповедной дороге попал его внутренний Проводник, и именно он зализывал сейчас раны где-то в потаенном уголке души. Возможности у преследователей Карригана оказались гораздо шире, чем Михаил мог себе вообразить. Но размышления о том, как же ему теперь выручать из беды свою вторую натуру, пришлось отложить на неопределенное время; в первую очередь ему предстояло разобраться со странным поведением и местонахождением их общего с Проводником бренного тела.

Не успел Михаил открыть глаза, как тело его уже катилось в обратную сторону, при этом ноги придавило по пути чем-то тяжелым и мягким, а под ребра ткнулось что-то острое. Открыв наконец глаза, Михаил увидел, что катится он по полу довольно тесного помещения, причем катится вместе с двумя разнокалиберными вампирами — Попрыгунчиком и, соответственно, Бельмондом. Не составляло большого труда догадаться, что все они в данный момент заперты в какой-то из кают того самого катера, что преследовал их всю дорогу, был подбит ими у Стержня, после чего, очевидно, в рекордные сроки починился, увязался за ними в реальность третьего рода и настиг их в конце концов у разоренного Голсом «оделения милитцыи». Было также очевидно, что катер этот в данный момент куда-то движется. Условия транспортировки пленных в катере неземного происхождения ничем практически не отличались от недавних в милицейской галоше; похоже, что единое ментальное пространство действовало не только в пределах Земли, а являлось, видимо, чем-то вроде Вселенского стихийного бедствия. Но сам факт нового заключения наяву и даже бесспорный факт плена в базовой реальности временно потеряли значение для Михаила, когда он обнаружил отсутствие в этой новой передвижной КПЗ Илли. Ему сразу пришло в голову, что ей, как женщине, предоставили здесь отдельную каюту. Если так, то об этом наверняка должны были знать Попрыгунчик с Бельмондом — судя по всему, они добровольно предпочли жестокий плен вольному прозябанию в «подводном» городе. В любом случае они должны были знать что-то о последних, пропущенных Михаилом событиях. Поэтому Михаил, невзирая на девятибалльную качку и не собираясь дожидаться ее окончания, сграбастал кувыркающегося рядом Попрыгунчика за лацкан его бежевого пиджака и собрался уже было приступить прямо с налету к допросу, как их обоих садануло еще раз об стену, прижало к ней и накрыло сверху Бельмондом, отчего все трое обрели на какое-то время подобие опоры в лице стены, притянувшей их к себе, вроде как магнит — любимые гвозди. Именно в этот момент избыточная плотность воздуха, характерная для реальности третьего рода, начала ощутимо уменьшаться, и Михаил увидел, как изменяются на его глазах лица спутников, обретая постепенно цвета, присущие человеческим лицам в нормальном мире. Поняв, что катер покидает реальность третьего рода, и к нему — то есть к самому Михаилу — также возвращается в данный момент его обычный облик, Михаил пожалел на мгновение, что в мире загробных метаморфоз ему так и не попалось на глаза ни одного зеркала. Хотя, конечно, может, оно и к лучшему: глянул бы разок на свое посмертное отражение и приобрел бы, чего доброго, пожизненную фобию к зеркалам. «Посинеть мы всегда успеем», — решил про себя Михаил. Потом притянувшая их стена вроде бы размагнитилась, Бельмонд перестал давить и отвалился на пол. Камера больше не ходила ходуном, и собственное тело, если поставить его на ноги, уже должно было бы, по идее, сохранять равновесие. Но ставить себя на ноги Михаил пока что не рискнул, тем более что для общения с окружающими этого и не требовалось. Рука его продолжала сжимать ворот Попрыгунчика, к нему-то Михаил и обратился:

— Где Илли?

Тот вместо ответа возмущенно рванул на себя свой многострадальный пиджак. Раздался треск, и в руке у Михаила остался бежевый лацкан. Михаил, поглядев в изумлении на дело рук своих, машинально протянул лацкан обратно Попрыгунчику. Тот хмыкнул неопределенно, но лацкана не взял, а указал пальцем в лицо Михаилу, дополнив этот издевательский жест фразой, полной роковой загадочности: