Мария Шумская – Спящая молодая женщина (страница 6)

Настроение не очень. Из моего лица как будто вынули каркас, и все нанизанные на него предметы разбежались. Нос в одну сторону, но расстрою, чиновником он не стал, рот - в другую, тянет лямку от сигареты до сигареты, глаза слезятся, потому что весна, черт ее возьми, все вокруг превращает в воду и смывает мои зрачки - темные, в цвет души. Даже бабочки плотнее закручиваются в кокон, чтобы выдержать натиск вод. И правильно, только вышел - ботинки уже промокли и крылья уже оторваны. Усталость, тяжелая, как первые дни простуды, нашептывает: «Назад! Неужели ты все еще думаешь победить, оставь ты нелепые эти планы! Твой самоубийственный гамбит ничего не даст, это риск, как танцы, на которые ты не ходишь». Я все понимаю, моя непрошеная усталость, но ты - всего лишь маска моей беспомощности, моей уверенности, что ничего не выйдет. Я узнаю тебя из тысячи, не робей и выйди на божий свет. Мы сразимся лицом к лицу, как подобает настоящим паладинам. Да, смельчак всегда устремляется в жерло битвы. Но мудрец его избегает. И я иду, одолеваемый бессонницей и апатией, но не борюсь с шепотом, который меня «спасает». В конце концов, я делаю то же самое: вытаскиваю вот человека из дерьма, а он брыкается и говорит «Не пахнет!». В полной дискоммуникации с самим собой я вошел в неприметное здание, которое вполне могло бы есть людей, никто бы даже не услышал хруста. Есть такие архитекторы в Москве, которых я бы лишний раз проверил, вдруг что?

Раньше я любил весну больше всего на свете. Одной глобальной перемены к лучшему было довольно для того, чтобы я верил, будто в будущем все будет просто замечательно и надо лишь немного потерпеть, пока последний снежный островок растает. Но таял этот снежный островок, я видел, что землей становится проталина, и больше ничего не совершалось, хотя в душе искрило и надеялось. И как-то было этого достаточно, баланс сходился. Мы вместе с «бабой» получали пенсию, устраивали «день деньготратения», когда все можно, даже в супермаркет за конфетами, и вместе ели эти разные конфеты, по пять, но из каждого ящичка. Мне было важно, чтобы они были разными, как будто мы скупили весь прилавок и все удовольствие сразу. Не так уж были хороши эти конфеты, честно говоря, и половина мне не нравилась, но ощущение полного кулька, окрашенного в невообразимые цвета, которые в жизни точно не встречались, было подобно радости пирата, нашедшего набитый золотом фрегат. Я книжно изъясняюсь, что поделать, но кроме книжек и конфет я в детстве толком ничего не видел. Романсы вроде «Плесните колдовства в хрустальный мрак бокала» на стареньком магнитофоне не считаются, это тоже ведь литература, еще какая! Включаешь такой романс, открываешь окна и чувствуешь, что воздух совсем другой. Им дышала «Одиссея капитана Блада», в нем рождались все баллады Шиллера, в нем разбрасывали феи колдовские свои следы. По ним можно было пойти и достать черемуху. А теперь что? Весна все та же, но я другой. Ничего не чувствую, кроме сырости. Ничего не жду, кроме встречи с ней.

Я зашел в небольшую комнату, безликую и пресную, как школьная столовка. Но краска на стене была свежее, линолеум на полу - дороже, а окна выходили не на детский сад. В тупичок с нулевым обзором. Вокруг сидели люди, как в американских фильмах, знаешь, где ты приходишь, чтобы возгласить: «Привет, меня зовут Джон и я алкоголик». И все такие кивают, вежливо здороваются, слушают твою историю, чтобы потом рассказать свою. Мдааа, лучше бы пошел на курсы кройки и шитья для мальчиков из так себе семей. Там хотя бы платят за старания и кормят за казенный счет, а тут за все приходится платить из сбережений, которые бабушка передала мне перед смертью в величайшей тайне и умолила никому не говорить о них. Как только бедная старушка умерла, на жалкие лохмотья набежали не пойми откуда взявшиеся родственники и растащили все, включая квартиренка, оставленного на имя несовершеннолетнего внука, который «не может жить один», а значит «пусть пока там тетя Рая поживет», иначе «эти алкоголики промотают». А кто она такая, эта тетя Рая? Где она была, когда я врал, что у меня температура и вообще гастрит, чтобы остаться дома и присматривать за бабушкой, которая медленно, но верно умирала от болезни без названия и без конца? Она ведь никому не говорила, чем болеет, «иначе они заберут у меня внука, а только ради внука я еще жива». Она часто беседовала со мною так, точно я уже взрослый, уже все знаю, а внук - это кто-то третий и еще маленький, кого нам надо растить и оберегать, что бы ни случилось. Чтобы не случилось то, что произошло со мной. Мы так старались защитить внука, сиротку при живых родителях, что упустили как-то курицу и яйцо: взрослый Слава следил за маленьким и заботился о старушке, стал в доме главным, но в этот миг «внука», которого надо оберегать, не стало. Он послушно возникал из неоткуда, как опереточный, ненастоящий мальчик с пасторальной кружки, играл для бабушки такую роль, но схлопывался, как пузырик, когда видел зимние платежки и думал, чем заплатить. Ведь пенсия уже закончилась, а впереди еще неделя ожидания и ничего, что можно было бы продать. Запинаясь от стыда и робости, он просил «немного денег» для бабушки или «хлеб, который захватить забыли, а суп стынет». Соседи подавали, не скупились, ее и его любили за тихость с кротостью, но они же знали, что не отдаст, и так смотрели. А он, Слава, прекрасно видел мутную подоплеку взгляда: «Самим тяжело, чай, не в ЦАО обретаемся, а тут еще эти, блаженные, и ведь не откажешь!». Он все равно брал кусок, застревающий комом в горле, потому что другого не было. Все это взрослый, ну хорошо, почти взрослый Слава мог бы рассказать эмпатичным слушателям, которые тоже звезд с неба не хватают, но он молчал и избегал глазами вишневых глаз, которые вывалились на мир и прямо-таки кричали: «Ты здесь? Откуда?! Что ты здесь делаешь?! Как же так?! Ты же лучше их всех играешь, ты не можешь вот здесь сидеть и тянуть окурок центральной нервной системы, которой хватило на пять минут небрежного использования».

Групповую сессию вел психолог или бог знает кто с компетенцией заниматься этим. Крепкий дяденька лет сорока, улыбчивый и радушный. Его длинное приветствие я скипнул. Типа да, я тоже рад познакомиться и присоединиться, как здорово, что мы все мы здесь сегодня собрались и охренели от количества проблем, заставивших нас всех собраться. Мы же не утреннике, чел, уймись уже. Нет, я не гомик, чтобы обниматься и тому подобное, обойдусь, давайте-ка не отвлекаться и сразу к делу: кто тут чуть не умер и на кой ляд остановился на полпути? Ага, так, я понял, что компания плохая, родители тоже не особо, девушка ушла, может, еще и хомячок помер, царствие ему небесное и все в таком ключе. Так, вот эта с волосами цвета стеклоочистителя, точно в теме, еще не отошла. Не знаю, как психологу, но мне уж точно очевидно, у кого «есть чо». Интересно, они вообще нас проверяют на предмет лояльности? Ведь эти группы могут научить плохому, тут народ на опыте сидит и может передать эстафету, так сказать. Вот этот, с благостно-елейным выражением лица, пришел наставничать, ведь уже год, как все. Ну чувак, браво, ты мой герой, дай-ка я тебя покрепче расцелую. Достижений за последний год у него так много, что в штанах тесно, а посему он тянет весь свой суповой набор к угрюмой обладательнице вишневых глаз, которая вежливо, но непреклонно избегает изливаний опыта и перлов мудрости. Он ивой нагибается и так, и эдак, а она вжимается в стену и делает отсутствующий вид. Но я-то вижу ягодную слежку, она не забывает, что я здесь. И я, наверно, правильно проигнорировал усталость. Сегодня - это вовремя. Еще не поздно.

По законам этого паралимпийского цирка, выступающий не должен выступать, если он не хочет. Можно просто приходить и слушать - идеально для моих целей. Я не собираюсь душу изливать, иначе затоплю подвалы им, а там наверняка трупы. Ничего не могу поделать с тем, какие ассоциации навевает мне это здание, мрачное, как колодец, и уединенное, как брошенное кладбище. В нем я намереваюсь помалкивать и не привлекать к себе внимания наставников, липких и приторных неудачников, которые уже немножко излечились и давят на мозоль другим. Но в комплексный пакет «двенадцати шагов», в который я вложил и мельницу, и осла моего наследства, входит личное общение с психологом. Вот это будет зверски тяжело. Я не хочу вскрывать гробницу собственных проблем и изнывать под гнетом древнего проклятия, положившего начало всем моим злоключениям. И дело даже не в воинствующей интроверсии. Я не смогу быть искренним. Я не смогу сказать, как я во все это ввязался, как ловил бабочек за мертвые крылья, обжигая пальцы пыльцой, а вместо них подкладывал черно-белых бумажных птиц. Эта история для меня и такой же птицы. Только лист примет черные чернила и не осудит, не скажет, что все нормально, а я дурак с расшалившимися гормонами. Психологи для этого и нужны - говорить очевидное подавленным и расстроенным. Но я и сам знаю, куда катится мир, если он у меня внутри. Не надо говорить мне, что обсессия - не любовь, сталкеринг - не отношения, а выдумка - не девочка. Отринув то, что дорого, счастливее я не стану. Пусть я живу в картине Боттичелли, но разве стерильная пустота палаты лучше? Психолог скажет «Да!», ему за это платят. А мне - нет. Неправильный ответ, но хотя бы мой, не чужой. Чем богат, тем и рад.