Мария Шумская – Спящая молодая женщина (страница 5)

Слова-то у меня, конечно, были, но не было охоты их использовать. Хороший игрок в шахматы - стратег, он должен видеть серию шагов заранее и предугадать действия соперника. Резкие и необдуманные решения почти всегда ошибочны в перспективе. Но не все умеют эту перспективу ясно представлять. Я умею, поэтому молчу и без явной необходимости в разговор не вступаю. Дело вовсе не в трусости, объясняю я себе, просто бумага имеет то преимущество над речью, что позволяет думать наперед и шлифовать законченные фразы. Но в реальной жизни нет черновиков, нет команды Ctrl + Z и delete, я вынужден все сразу говорить, а это неминуемо ведет к промашке, которая задает неверный вектор всей партии.

Дениса выставили «освежиться». Такую санкцию тренер применял, когда слышал мат в стенах «учебного заведения». Даже грубого жаргона было достаточно для епитимьи. За хамское отношение к другим участникам можно было и вовсе вылететь. «Шахматы - спорт для терпеливых, остальные могут сразу записываться на бокс и там работать над своей агрессией» - говорил Рубен Суренович. Я был полностью с ним согласен, поэтому ходил на занятия с удовольствием и не только из-за того, что…

— Ты в порядке?

— Да, спасибо, это было очень мило с твоей стороны. И смело.

— И глупо. Денис ведь может говорить и по-другому, когда мы не этом месте. А остроумие - не нож, оно не защищает обладателя. Скорей наоборот.

— У тебя здесь есть не только остроумие, но и друг.

— Спасибо, Слава. Надеюсь, ничего такого не понадобится делать.

— А я уже надеюсь на обратное, честно говоря.

— Ого! Не ожидала! Если Денечка тебя так бесит, почему ты ничего не говоришь ему об этом?

— Решил повременить до дня Святого Валентина.

— Я смотрю, у тебя с мальчиками особые отношения?

— Только с ним. Он же как никак предохраняется!

И она рассмеялась таким звонким и детским смехом, что я чуть было не разуверился в горстке сушеных бабочек, украденных у нее тайком. Не спрашивайте, зачем я их хранил. На эту содранную лезвием пыльцу я покупал ее существование и свою любовь.

— Вот ты куражишься над бедным инвалидом, а тебе шах!

— Дай-ка подумать… Меня спасет белая королева!

— Ее убьет черный конь коричневого цвета, советую подумать.

Рискованный пассаж! Она может и знать, что на английском называют «хорс», кроме лошади и виски. И да, оно тоже коричневое.

— Но у меня нет другого выхода. Придется отдать королеву, чтобы спасти королевство.

— Выход найдется, если ищешь вход. Даже в этой партии. Нужно всего лишь устранить угрозу. Ты концентрируешь внимание на диагонали короля, на защите и жертве, а надо посмотреть, что вынуждает тебя защищаться и жертвовать. Не следствие, а причина требует хода. Другой сектор доски, другая драма. И ты увидишь, что…

— Убить можно первой. Для этого не нужно умирать.

— Я потерял офицера, но приобрел философа. Всегда бы так меняться.

— Ты думаешь, что измениться так легко и просто?

— Я думаю, как ставить тебе шахи, полезные для ментального здоровья.

— Ты очень умный собеседник, но всегда молчишь. Почему?

— Потому что эти величины прямо пропорциональны.

— Что ты делаешь после клуба?

Такого поворота я не мог себе представить и, скорее всего, жутко покраснел, пытаясь скрыть смятение, замешательство и страх, что она видела, как я за ней ходил, и вот решила предъявить за это. Пошутить об этом. Да просто упомянуть, не все ли уже равно? Я разоблачён, подавлен и, наверное, да что там, как пить дать, она уже меня смертельно ненавидит за то, что я ее кошмарил эти месяцы, внушая неуверенность в координатах, датах и адекватном восприятии миров. Конечно, дурень, как я мог надеяться, что это продлится долго? Где прокололся? Когда следил? Или когда подкладывал с намеком книги, где кое-что подчеркивал и писал, теряя всякое терпение в порыве спасти ее? Она ведь снова и снова шла, несмотря на мои слова, несмотря на «Охоту на василиска» и «Амнезию души», несмотря на страх, что кто-то наивно-добрый устанет ее учить и вывалит правду-матку на стол, где ее родители разливают вечерний чай. Да, вот такой я злой. Буду, когда устану. А пока…

— Я собираюсь проводить тебя домой. Если ты не против, конечно.

— Ничего себе, какая щедрость! С чего бы?

— Ты не подумай ничего дурного, я не такой! Но, полагаю, так судьба скорей сведет меня с юношей, который мне небезразличен.

— Бааа! Кто я такая, чтоб препятствовать любовным узам? Веди куда хочешь, разумеется, чего не сделаешь во имя светлых европейских идеалов?

— Я знаю, чего ради них не делать, но скорее откушу себе язык, чем откажусь от райского блаженства.

— Какой ты вероломный, Вячеслав! Чуть что и сразу к девочкам! Денис сойдет с ума от одиночества…

— Не парься! Что что, а эта кара ему точно не грозит! Хотя от полного некроза невостребованных органов он не застрахован…

Мы бы так и перешучивались по дороге домой, которую я знал лучше, чем родную, но будет, есть и было одно «но»: я ничего такого не сказал. Я испугался быть разоблаченным и осужденным на вечное изгнание по факту своего вредительства, которое она, не надо заблуждаться, не оценит. Если бы я вызвался проводить, обнаружил свой интерес, то лишь укрепил бы ее подозрение в том, что книжный вор наоборот - это я, единственный неудачник из окружения, который только буквы просеивает в сознании, но палец о палец не ударяет, чтобы воплотить иллюзию в явь. Это так на меня похоже: не сказать прямо, а выдумывать невероятные ухищрения, дабы окольными тропами и увесистыми томами выразить шесть букв и один пробел: «Не надо». Мудак, короче. Ведь все, что я в итоге смог сказать…

— Не знаю. Как всегда…

— А где у тебя «всегда»?

— «Неверленд». Тебе не понравится такой остров.

— Почему же? Я тоже не хочу взрослеть.

— Там никто не хочет и это стремно.

— Проблемы дома?

— Нет, забей. Но за участие спасибо, я тронут.

— Тогда пока?

— Да, до скорого! И это… береги себя. Если Дениска хочет пошалить, дай ему мой номер. Он, если что, по мальчикам, не строй иллюзий. Замуж в другой раз.

— Спасибо, Слав, а то я уж занавеску на подол пришила, беспорядок нечем прикрывать. Какая жалость! Увидимся. Только это… у меня ведь нет твоего номера. Подозреваю, информация такого рода не разглашается без ксивы и подписки о невыезде.

— Хватит честного слова, что от тебя военкомат звонить не будет.

— Клянусь покоем Пречистой Девы, что бы это ни означало!

— Да будет так!

Покрываясь предательской краснотой, я продиктовал свой номер. В жизни бы не подумал, что это произойдет. Конечно же, она взяла его, как берут пустяк, машинально, ведь привыкла общаться с ребятами и обмениваться контактами, хоть это и немного старомодно. Какие-то номера… Возможно, кто-то еще так делает. Я же стоял как истукан, говорил цифры, любил ее и готов был выдать даже пароль от сейфа, только бы она не додумалась, кто подкладывает книги и забирает бабочек, обструганных лезвием до скелета.

Я даже не пошел за ней тогда, ведь оказался в зоне видимости и утратил преимущество. Она могла бы обернуться, меня увидеть и баста, как говорят испанцы, меня бы уже ничто не смогло спасти. Она бы тут же догадалась, кто я и зачем преследую ее. Пришлось идти домой, гадая, куда же она свернула: туда, где лежала книга, замотанная толстым слоем пленки, или в другое место, новое, о котором я еще не знаю? Ведь в нашей с ней игре все чаще проступали крестики побед и нолики досадных поражений, которые блокировали линии ходов и не давали нам преодоления друг друга. Мы застряли на поле, где ничего решающего не происходило. Я не мог пересилить ее упрямство в разрушении себя. Она не могла убедить меня, что бороться уже нет смысла.

Но в этот день кое-что на поле изменилось. Вечером я «случайно оказался» в той части парка, где мы играли с ней в терпение и настойчивость. Там не было моей книги - взяла! - но была другая. «Бледный огонь» Набокова. Ничего себе! Я даже не знал, что у него была такая книга. Как-то мимо меня прошло все то, что было не на русском. Название не обмануло: я почувствовал ожог, когда увидел надпись на обороте. Она игриво интересовалась: «Кто ты, добрый самаритянин? И когда ты перестанешь мне вредить?». Ну конечно, именно так она это и воспринимает. Польза и вред смешались в ее сознании и бросают на меня искусственную тень. «Дура! Я пытаюсь тебя спасти, а ты… По телевизору кого-то убивают, на ОБЖ молчат, мои родители не помнят, когда такое было, что я родился, и я понятия не имею, что еще можно сделать! Меня никто не учит и не учил ловить подохших бабочек над пропастью во лжи» - все это искренне бы прозвучало, но я такое писать не стал. Следующей книгой я выберу «Над пропастью во ржи» и понимай как хочешь!

Дома я разложил потусторонний баттерфляриум и внимательно вглядывался в пыльцу, пытаясь ее понять. Зачем? На вкус она напоминала ландыши.

Глава 4

Весенним днем, похожим на пощечину, когда вдруг понимаешь, что не живешь, а вокруг - тоска, я с превеликим тщанием собрался и пошел туда, где не должен был бы оказаться. Конечно, с точки зрения происхождения и материальных благ, туда мне и дорога, горемычному, и нечему тут удивляться, сказали бы в «Опеке и попечительстве». Лишь бабушка была убеждена, что мне там не место и вообще меня ждет светлое будущее, в чем бы оно ни выражалось. Наивная добрая женщина, как я не хотел ее разочаровать! Но к тому времени бабушка уже была покойной, я жил с родителями, что числились живыми номинально, а фактически никто не мог бы это подтвердить. Прозвучит цинично, но мне уже все равно. Даже лучше, что никто не путается под ногами и не рвет душу своими сетованиями. Такой, де, умный мальчик, светлая голова, и так скатился, так низко пал в погоне за дешевым наслаждением. Ну что ж, валяй, незримый обличитель, я весь внимание. Щас, только вещи ношеные приберу, квитанции из ломбарда спрячу и тараканов выгоню на кухню, чтоб не подслушивали разговоры во спасение души. Им вредно, они от этого плодятся реже.