Мария Шумская – Спящая молодая женщина (страница 4)

Ты скажешь: «Слава, опомнись, ты выдумал эту девушку, как мираж, а теперь приписываешь ей, иллюзии, какие-то перемены. Ну ходишь ты за оригиналом и то от случая к случаю, не знаешь ты всего, Шерлок, и даже половины адресов, куда она наведывается часто. Когда ее забирает такси или та крутая черная иномарка, или та крутая серая иномарка, ты не видишь, куда они едут, что делают. Не многовато на себя берешь?». Все так, воображаемый читатель, и что с того? Ты много умного сделал в жизни, когда любил? Я же сердцем видел, что не все в порядке, и когда садился перед ней, уступая белые, готов был бросить черное к ее ногам, лишь бы она победила хоть в этот раз. А она смотрела с лукавым прищуром и улыбалась - красивая, язвительная, уверенная в себе, и слова у нее полны карманов, когда я на нее смотрю…

Но в этот зимний день я наблюдал издалека и не позволил лакомым глазам вскружить мне голову, которая и так с наклоном. Я позволил ей идти быстро и бросить пару тревожных взоров на подступы к этой тропке. Выждал время, пригодное для отрыва. И последовал за Эвридикой в темное царство парка, рискуя быть замеченным и поздравленным с наступившими Новыми годами и наступающими Рождествами.

Было бы глупо кокетничать и притворяться, будто я не знал, что я там найду. К тому времени я уже достаточно изучил вопрос, чтобы отложить на полку Дюма и достать Хьюберта Селби. Наперевес с книгой я пришел туда, где она, конечно же, читала иногда, но не в двадцатиградусный мороз и не десять часов утра, когда зимние каникулы в самом разгаре. Забавно, что все такие взрослые сидят, такие умные, но никому, кроме меня, это не показалось странным. И никому, кроме меня, не пришло в голову пойти туда чуть раньше и в зимних сумерках помочь Деду Морозу устроить дело.

Было бы наивно полагать, что мой подарок ее обрадует. Я сделал все возможное, чтобы он ее расстроил. Но я хотел бы лично убедиться, что все произошло именно так, как я спланировал вдали от настрадавшихся вишневых глаз, которые сейчас пронзали ватную аппликацию ветвей и метали бессильные молнии… ярости? Страха? Поражения? Я не мог как следует рассмотреть, ведь боялся к ней приблизиться и себя выдать. Теперь, когда я видел, как она пугливо озирается и растерянно ищет то, что не найдет уже никоим образом, мне нужно уходить, иначе она сложит два плюс два и очень разозлится. Пожалуй, мне следовало бы возблагодарить судьбу, что книга Селби небольшая, и если что не так, я не помру от этого удара. Но я счастливо миновал ненужных объяснений и устремился в спасительную толчею у выхода, искоса глядя, как она сжимает книгу и бежит домой. Не выбросила, я в ней не ошибся. А вот мне нужно кое от чего избавиться, пока ошибка не ударила по мне больнее книги. И вот теперь я не кокетничаю, не лукавлю, я сам не знал, что это такое. Как бы там ни было, Маша - умная девочка и может читать «Реквием по мечте» без закладки.

Дома я разжал онемевшие от мороза пальцы и выпустил на волю мертвую бабочку из полиэтилена, эфедрина и ацетилсалициловой кислоты.

Глава 3

Может ли быть такое, что я ошибся? Переоценил опасность положения? Сам перенервничал и пере-пере? Вполне. Я видел ее вблизи каждую неделю, играл с ней, и мозги у нее работают хоть куда. Скажем так, много лучше, чем у тех, кто чище стеклышка и строже Пресвятой Девы. Она по-прежнему смеялась, улыбалась, жила насыщенной и полной жизнью, а ведь это, я из документальных фильмов знал, нереально. Карающая длань судьбы должна была настичь ее на месте преступления. Родители должны были заметить и нанять врачей, пожарных и полицейских, чтобы порешать вопросы тихо и эффективно, как и заведено у людей успешных и состоятельных. Друзья должны были забить тревогу, а не забить, ведь зачем еще их так много в ее аккаунте? Словом, я ждал громы и молнии разоблачения, да что уж там, хоть толику скандала обнаружения страшной тайны, которую я разгадал случайно, увидев то, чего мне видеть не полагалось. Наконец, я до рези в глазах наблюдал за ней, пытаясь уловить малейшие признаки перемен, но каждую черточку, каждую деталь можно было отнести и к норме, и к патологии. Каждую, но не те прогулки по тупичкам, которые я саботировал, если мог, но чаще совсем не мог и страдал от непредсказуемости маршрутов. После «новогоднего чуда», как я это окрестил, она стала осторожнее и уже не ходила по одним и тем же координатам. Она осматривалась еще более тревожно и осложняла мою работу. Я отточил скилы невидимости, но всецело полагался на удачу, ведь порой был вынужден непростительно рисковать, чтобы менять на книгу мертвую бабочку. Дома я раскрывал упругие корешки, сохранившие типографский запах, и показывал полет бабочки, заблудившейся на ветру. Так роман сохранял мои еле заметные отпечатки и становился личным, будто наши библиотеки ходят друг к другу в гости и везде разбрасывают следы от проникновения одной биографии в другую. От отчаяния и незнания, что делать, я писал «не надо!» на обороте, но не получал ответа. Ничего не происходило, как будто бы мне привиделось, а все остальные знали, доподлинно знали, что все нормально. Я их не очень-то и виню. Как прямо она держалась! Как ловко играла, просчитывая ходы! Я уже не упрекал себя в трусости, слабине, инертности. Да, я не писал, потому что ее боялся. Другие вот не знали, а я уже точно знал, как мастерски она лжет. Так небо кровоточит звездами, раненное безверием.

Лишая ее трофея и сладости, плоти и острия, я хотел поймать в ее взгляде муку, надлом, безвыходность. Стоял и курил в сторонке, высматривая их вишнёвые всполохи. Я хотел, чтобы она, наконец, признала, как ей тяжело без этого, как это ее ломает и угнетает. Каждая новая вылазка должна была заканчиваться смертью героя из Мортал-комбата, который боролся за ничего и умирал также, оставляя только привкус поражения и даром выброшенных минут. Она должна проигрывать, здесь я ей уступать не буду. Лучше биться головой о парковую скамейку, чем найти под ней поддельную эйфорию, как хакерский код, разрушающий все человеческие барьеры. Пусть страдает, злится, проклинает невидимого меня, лишь бы эти визиты в парк обрели ассоциацию с болью, разочарованием и страхом. Где я? Кто я? Откуда знаю? Почему позволяю ей делать это и до сих пор молчу? Кому и когда я могу сказать? Все эти вопросы, без сомнения, вгрызаются ей в душу отравленными наконечниками стрел. Увы, Амуру в нашем несостоявшемся романе приходится сменить профиль. А кому нынче легко? Я вот тоже не хотел замечать пыльцу, содранную с крыльев мертвых бабочек и уложенную в полиэтилен, но теперь я могу назвать десятки уголков, где она точно может быть и наверняка валяется. Прячется, подстерегая жертву. Я тоже не хотел знать, каково это - на вдохе дышать стеклом, на выдохе - полной жизнью, рассеянной в мутной дымке. «Я тоже» или «я тоже не» - это надо еще решить…

От тяжелых мыслей меня отвлекла вишневая прядь волос. В школе, видимо, нельзя их красить, поэтому она вставляет искусственные пряди, но смотрится это здорово.

— Сыграем?

— А как же? Белые возьмешь?

— Ты всегда уступаешь белые. Не любишь делать первые шаги?

— Пропускаю девушек вперед…

— Будучи сапером?

— Скорее джентельменом, но с девушками это одно и то же.

— Разве мы взрывоопасны?

— Как петарда, отрывающая пальцы.

— Ты говоришь с вершины собственного опыта?

— Я бы сказал, с низины.

— С таким запасом оптимизма тебе бы Слово Божье полистать.

— А разве Бог пишет?

Наша беседа сама по себе уже обжигала кожу невидимым фитилем. Мне показалось, или она тоже это ощутила? И улыбнулась? Показалось не только мне. К нам подошел Денис и фамильярно, как бы невзначай, оперся на ее стул и навис над доской всем телом. Она еле заметно поморщилась и попыталась отстраниться, насколько это позволяли скромные габариты столика.

— Во что играете?

— В салочки, Денис, только в салочки.

— Тогда я - вода!

Боже, он вообще не понимает ее сарказма. Уж лучше б ты писал и помогал на свете выжить этим идиотам! Ведь если он ее облапает, свидетель бог, ему понадобится помощь!

— Хорош, Денис, держи себя в руках! Это физиологическая данность для мальчиков в твоем возрасте.

— И много ты знаешь о мальчиках в моем возрасте?

— Достаточно, чтобы они ограничились руками!

— Так я тебя руками и потрогаю.

— Себя трогай и отвали уже!

— Да ладно тебе, сама же сказала «салочки».

— Да хоть блэкджек, я же сказала, что играю не с тобой. Ты мешаешься, я сделаю из-за тебя ошибку.

— С ним типа? Фигня! Мы его в два счета обыграем! Я тебе даже подсказать могу…

— Извини, Слав, Денис еще не понял, как с людьми общаться. ЗПР, судя по всем симптомам.

— ЗП… что? Я не понял, ты чо это?! У меня таких болезней нет и быть не может! Я, если чо, предохраняюсь так-то!

— Рады за тебя. Иди уже предохраняться с пацанами и не висни надо мной!

— Умная такая типа, ага. Ты бы лучше посмотрела, что с глухонемым сидишь! С инвалидами, наверно, весело играется? В поддавки-то?

— Ты его нарочно задираешь, потому что он играет лучше и фигуры не пытается с доски снять? Очень смело, ты не человек, а конная статуя!

— А ты никак влюбилась в инвалида? Ой бабы, я не могу! Да он ссыт за себя ответить, а ты впрягаешься!

— Я просто вижу, что у тебя за плечами Рубен Суренович, и не нахожу слов для приличного ответа.