Мария Шумская – Правила игры (страница 3)

Ни о чем из этого Марта, разумеется, не знала. Он, конечно, расскажет об этом позже и в общих чертах, без подробностей. Зачем принцессе об этом думать? Все равно не поймет, это надо пережить, переболеть, перемочь, чтобы иметь хоть малейшее представление о жизни за пределами теплого домашнего кокона, где ей, такой маленькой и наивной, самое место. Сейчас важно только то, что он уже учится на адвоката, имеет прекрасные оценки и виды на будущее, так что с ним не стыдно пройтись по центральной улице и посидеть в кафе. Эмиль уже не тот оборванец из поселка городского типа, который ходил в обносках и ел то, чем угощала сердобольная соседка (тем же самым она потчевала приблудных кошек, но это уже другая история). Он перестал быть тем, что с ним происходит, и стал устойчивым "я", способным прокладывать свой крутой маршрут среди полуразбитых амфор семейных преданий.

Глава 4

А пока мимоза в магазинах не появилась, он стал тем самым внимательным наблюдателем, который видел, как она поправляла непослушные пряди на ветру, проходя мимо библиотеки на Ленина. Он замечал, как она выпрямляла плечи, замедляла походку, усиливая ритмичное покачивание бедер, будто это делало ее поступь более женственной. Она словно дефилировала на невидимом подиуме, вокруг которого расселись воображаемые зрители и, без сомнения, восхищались ею. Об этом говорили вздернутый кверху подбородок и надменный взор, что скользил над головами прохожих, будто этих неудачников рядом не было. И все же во всем этом показном променаде чувствовалась неуверенность, какая-то оглядка, притаившаяся на дне непроницаемо темных глаз. Стоило ветру задуть в лицо длинными заплутавшими волосами, приподнять короткую школьную юбку, смахнуть поэтично, с расчетом, наброшенный шарф, как она нервно прижимала разбушевавшуюся одежду к хрупкому телу и теряла независимый "взрослый" вид. Реальный возраст проступал на порозовевших щеках, в глазах появлялась растерянность, а в движениях – робость. Это было очень трогательно, особенно когда она в этой клетчатой школьной форме…

Но он тут же отворачивался и шел в другую сторону, как будто мог смутить ее одним взглядом. Нужно быть осторожным, она не должна его заметить раньше времени. "Или вообще не узнает, кто я такой…Может быть, так оно и лучше" – думал он. Эмиль прекрасно осознавал, что перед ним все еще подросток. Маленькая девочка из супер-благополучной семьи, которой суждено пройти безмятежный и ясный путь: экзамены, хороший вуз, перспективный брак, ребенок уже на последнем курсе (зачем тянуть, работать ей явно не придется). Все это могло бы быть с тем, кого он пытался из себя сделать, но пока такая разница в возрасте… 15 и 19. Родители юмора не поймут, начнут копать и непременно выяснят, откуда дует ветер и куда несет это перекати поле. Мало того, с ней нельзя просто "погулять". Не тот случай и не те чувства. На таких надо сразу жениться, пока не увели. А как тут женишься, она еще ОГЭ не сдала. И вести жену некуда – сам еще на ногах не стоишь. Получается, нужно годами приводить ее домой к 22.00 и ни минутой позже, а самому возвращаться в съемную квартиру и заваривать доширак на тесной кухне, гадая, когда она будет готова сюда прийти? Когда не рано и вовремя? Даже для начала такого разговора слов не было. Но и спать одному "впроголодь" было уже не с руки (от этого каламбура он невесело хохотнул). Привычка к женскому телу была его самой главной зависимостью. Даже курить мог бы бросить, но вот "это самое" было частью его самоутверждения, альфой и омегой мужской гордости. Да, он пока не достиг стабильного материального достатка, не имеет семьи и связей в обществе, зато может покорить даже роскошную девушку из самого high-level круга. Пусть на одну ночь, но эта шикарная жизнь будет принадлежать ему. И от своего бесправия на этот трофей еще сильнее сносило крышу. "Она ведь даже не подозревает, кто я такой" – думал он и смаковал эту мысль.

С Мартой все было иначе. Ему нравилось общаться с ней, он делал это целыми днями без какой-либо надежды и цели на скорый успех. Да, в беседе он предавался любовной игре, применял свои тонкие лезвиеподобные инструменты для полного погружения во внутренний мир жертвы. Или охотницы? Ведь и сам не заметил, как провалился в этот разрез. Теперь ему так хотелось видеть ее, что он (вот осел!) высматривал ее на знакомых улицах, провожал от школы, караулил в ближайшем парке (там она просто ходила одна и слушала музыку). Если бы он был ее отцом, то свернул самому себе шею. Таскается за малолеткой, как последний придурок, маньяк или трус (нужное подчеркнуть). Но что хуже: выглядывать ее из-за угла, надеясь не спалиться, или подойти лично, чтобы сгореть окончательно и бесповоротно? "Ко всем моим статьям только педофильской не хватает! Такого даже пацаны не поймут" – сокрушался он. Но на удивление теплый февраль уже был на исходе. Талая соль под ногами источала солено-йодистые запахи, а по бокам зияли алчные пасти проталин. Одна из них поглотила остаток его сигареты и как будто промямлила, глядя исподлобья: "Скоро начнут продавать мимозу и придется тянуть жребий судьбы: пан или пропал! Бей в цель или беги, пока не поздно!".

Глава 5

Дверь оглушительно захлопнулась. За ней наступила тишина, прерываемая лишь всхлипами и вздохами сожаления.

"Высокомерные и конфликтные люди обычно нуждаются в гиперкомпенсации, дабы чувствовать себя наравне с другими" – говорил он своей плачущей дочери, но ни разу не прикоснулся. У них в семье это не принято. Фактически Марту воспитала бабушка, довольно строгая дама советской выправки, у которой все было по расписанию: кружки, дополнительные занятия, конкурсы, олимпиады и далее по списку. Она запрещала девочке водиться с "серой массой" и тратить время на "ерунду". Нельзя было "зарывать свой талант в землю" и "размениваться на мелочи". Поэтому ребенок был занят порою больше, чем родители, которые, к слову, не зарывали свой талант в землю и на мелочи не разменивались. Работали оба, как каторжные, чтобы получить все то, чем теперь владели. В нулевых страна пошла в гору, правила игры стремительно менялись, и новоявленная профессия "юрист" давала большие возможности. Он даже не поднялся, а взлетел всего за пару лет работы в конторе. Открыл свою, собрал плоды от приватизации, заполучил пару выгодных участков и зданий в городе. Потом доля тут, доля там, знакомства с серьезными людьми, большие ставки. Даже обыск был единожды, но отбился, договорились.

Жена не отставала – была видным специалистом по дележу табуреток между близкими родственниками. Она шутила, что институт семьи и брака является главной "скрепой" ее делового успеха. Если бы люди не женились, они бы не разводились так долго и дорого. А если бы после смерти матери не осталось детей, сестер и братьев, некому было бы выкручивать шейные позвонки истца и ответчика за десятиметровый закуток в хрущевке. Ну а покупку дачи в СНТ Ирина Григорьевна считала прямым доказательством существования высших сил, покровительствующих юристам. "Билет на войну" – изрекала она и радостно потирала руки. Но будь у Ирины Григорьевны электронная касса, она могла бы продавать билеты на саму себя. В переговорах и на заседаниях ее темперамент был визитной карточкой на дорогой бумаге и с золотым тиснением. Она умела надавить, сбить спесь и реально защитить интересы клиента, даже если самому клиенту за кулисами крепко доставалось на орехи ("Нельзя же быть таким тупицей, господи прости!"). Однако дома вечная война переставала быть источником дохода и превращалась в тьму, проглотившую ненавидимый прокуратором город.

Никто не мог предугадать, когда и почему начнется очередная атака. Вот и сейчас неловкое замечание Марты о каких-то бумагах, ее попытка поддержать непонятный разговор, завершилась рокотом громогласных инвектив и беспочвенных инсинуаций. "Ты дура?! Что ты несешь?! Не смей уходить, я с кем разговариваю?" и далее по теме. Без темы. Над и под, когда первоначальный смысл уже безвозвратно утерян. Так продолжается давнишняя война, в которой правые и виноватые вслепую расстреливают снаряды, лишь потому что их уже произвели на свет и подвезли к окопам. Бенефис одинокого воина в поле битвы отец и дочь пережидали в укрытиях самих себя. Возражать и оспаривать было контрпродуктивно. Оправдываться или извиняться – глупо. Оставалось лишь игнорировать гул артиллерии и беречь энергетическую инфраструктуру от чувствительных ударов.

На сей раз отхватила Марта. Не то чтобы упреки были обидными, а крики – громче обычного, просто день такой, ничего не клеилось, а тут еще и это. Не хотела плакать до последнего, сдерживалась, краснела, поднимала глаза, чтобы "слить" слезы обратно, на дно глаз, где они предательски не помещались и, казалось, даже болели от натуги. Но вот мама хлопнула дверью, и последние силы Марты ушли на то, чтобы отвернуться от отца и нервно засобираться в комнату. Туда-то не войдут, по крайней мере, без особого повода.

–

"…А степень нашей уязвимости зависит только от ума и уверенности в себе. Помню, читал у Стейнбека: "Слова «сукин сын» могут уязвить только того, кто не уверен в своей матери". Подумай об этом" – сказал отец.