Мария Шумская – Правила игры (страница 2)

И вот она собирает все свои успокаивающие сомнения, укладывает их на дно огромной бульонной чашки и заваривает душистый чай, согревающий в самые одинокие вечера, когда родители очень и очень заняты.

"Интересно, почему он все еще не пришел?" – гадает она, засыпая с телефоном в руках. Спрашивать она, конечно же, не будет, мало ли что он подумает…

Глава 3

А он тем временем ждал, пока в продаже появится мимоза. Он не из тех, кто бросает слова на ветер. А она не из тех, кому дарят банальные, опостылевшие розы. В удачные недели он мог бы рассылать подобные букеты десяткам девушек, но где в этом tour de force? Такие знаки внимания, если подумать, ничего не значат. Кроме разве что готовности вложить пару купюр в обольщение очередной девицы. Купить цветы может любой, у кого есть деньги. И чем больше денег, тем выше твои акции на женской бирже. Выше рост, крепче мышцы, четче скулы. Уже неважно, кто дарит, ведь в Нельзяграме будет фотка с шикарным букетом и на фоне дорогого ресторана (без парня, конечно, лайкари не оценят). В сказке о Красавице и Чудовище ему всегда не хватало правды: заклятие злой ведьмы разрушает не любовь, а солидный банковский счет. Цветы, кино, вино в хорошем заведении – и даже Чудовище станет Принцем, причем быстрее Золушки, которой еще надо доказать свою принцессоспособность размером ножки. Для Эмиля это уже пройденный этап: сначала они кривятся, видя симпатичную, но восточно-понаехавшую внешность парня; затем слушают с интересом его нетривиальные подкаты и стихи Бодлера в оригинале (не поленился – выучил); ну а потом идут куда угодно и делают все, что нужно, потому что раздается… нет, не звук лопнувшей струны, а звон презренного металла. Была в этой схеме лишь одна проблема: расколдованный принц – это проклятый нищий.

Маму он не помнил, она умерла почти сразу после его рождения и в то время, когда Советский Союз уже окончательно треснул по швам и не смог подобрать окровавленными руками запутанный донельзя кишечник, где бродили и перегнивали разные страны, культуры, традиции. Отчаянная мичуринщина была и в его семействе: русский отец-летчик, мать – туркменка из местных, красивейшая актриса. Если при Союзе женщинам можно было и то, и другое, то после распада и на фоне усиления межнациональной вражды родня отказалась поддерживать отношения с этой… (здесь можно поставить любое ругательство на ваш выбор – не прогадаете). Театр закрылся, друзья разъехались, а те, что остались, уже облачали свои вольнодумные мысли в доны и хатьи. Она хотела остаться на родине, но новая одежда жала так, что сбивала дыхание. Муж остался с ней, хотя сам едва дышал: однажды на улице его избили так, что переломали ребра. От одышки, казалось, не могла оправиться вся страна. Больницы тоже работали кое-как. Однажды она долго сидела на бетоне в какой-то очереди, простудилась "по женской части" и умерла в заваленном людьми коридоре. А супруг так ничего и не смог сделать, его туда даже на порог не пустили. После этого он, наконец, выдохнул. Собрался, взял с собой маленького сына и полетел домой, продав квартиру в центре любимого южного города по цене билета в один конец.

А дома никто не ждал. В материнской сторожке на окраине полувыршей деревни давно уже жили другие люди. Разруха, безработица, безнадега. "Пилоты нам пока не нужны, своим платить нечем". Осел в богом забытом поселке городского типа. Запил. Умер в 54 года, но собутыльники заметили это только на третий день, когда пошел ни на что не похожий запах…

Все эти годы сын рос, как тот самый доставучий репейник на задворках шести соток. Не русский и не приезжий, не сирота и не семейный, не городской и не деревенский – он вызвал всеобщую неприязнь, но не потому, что не нашел себе места. Раздражала претенциозность. Пока отец не пропил себя окончательно, он многому научил сына. В том числе и гордости за "интеллигентную семью", где у всех были свои достижения и регалии, пусть и заваленные руинами павших святынь. Эмиль постоянно вытирал пыль на завалах отцовской памяти и проникся семейным фольклором, отчасти выдуманным, отчасти искаженным неудачной судьбой рассказчика. Мальчик много и бессистемно читал, обладал феноменальной памятью, мечтал о карьере летчика или космонавта, но на примере отца быстро понял, что в жизни лучше найти более приземленное и выгодное занятие. Иначе придется вечно донашивать вещи соседских детей, до того затасканные и полинявшие, что стыдно было ходить в школу. Где были бы большие успехи, если бы не задиристый и "сложный" характер мальчика.

А как иначе? За прикид, базар, косой взгляд и дерзкий тон приходилось драться. И один на один, и одному против всех, и, наконец, во главе одних против других. Домой он приходил всегда избитым, помятым, мрачным, но не сломленным. Потому что дома нужно было снова бороться, только уже с пьяными дядьками, которые могли – шутки ради – его просто не пустить. А потом поджечь учебник. Дать пинка. Достать нож или розочку. "Может, приведешь сюда одноклассницу – позабавимся? Да не смотри ты так, тебе же тоже достанется!" – предложил один из них, ставший уже негласным хозяином этой развалюхи, из жалости именуемой "домом". "Не сегодня" – ответил он, взял кое-что из книг и одежды и удрал через окно, даже не попрощавшись с отцом. Тот уже скрючился под столом и повторял нечто нечленораздельное, то ли "не троньте мальчика", то ли "добавьте коньячка" – никто уже не слушал.

Эмиль любил отца, втайне гордился его славным прошлым и "элитным" летным образованием, но не мог мириться с тем, что уничтожало эту легенду одним своим жалким видом. Он ненавидел крики собутыльников, мерзкие наколки на скрюченных пальцах, вонь дешевых сигарет и токсичного пойла, от которого даже слепли, но продолжали пить с упорством обреченных. Его бесило то состояние бессилия и безнадежности, в котором увязло его нищее детство. Даже в своей "комнате" (та еще дыра на самом деле!) он не был в безопасности. Он ничего не контролировал, ничем не владел и ни на что не мог рассчитывать. Только на свои стертые костяшки пальцев и быстрые ноги, которые не раз спасали его из самых рискованных переделок. Они и направили его в тот вечер по привычной дороге – к лучшему другу. У Вани он перекантовался недели три, а затем начал одинокое странствие по койкам, углам, комнатам, половинкам чужих постелей, где нужно было вести себя тихо-тихо, чтобы бабушка за стенкой ничего не услышала. Ему не было и 16, когда началась эта странная, сложная и веселая "взрослая жизнь". Чем он только ни занимался, чтобы ее обеспечить! Когда друзьям было лень подниматься в школу, ему физически сложно было туда попасть. Чем позавтракать? Где взять хоть что-то, отдаленно напоминающее форму? Как доехать и не опоздать? Все эти вопросы нужно было решать самостоятельно и ежедневно. Уроки он схватывал на лету, умел нравиться, когда нужно, но за ним прочно закрепилась дурная слава. Все понимали, что он проворачивает какие-то темные делишки, но желающих вникать не нашлось. Уважая его отца "за заслуги", жалея способного сироту, никто не поднимал вопрос в "опеке" и не задумывался о том, где он живет? Куда уходит из школы? Откуда берутся деньги? Учится хорошо, ЕГЭ сдаст, а что еще нужно?

На улице Эмиль сразу же перестал быть романтиком. Лишь прагматичный подход, сила воли и стратегическое мышление помогали ему завоевать прочный авторитет в той среде, куда швырнула его участь беспризорника. Делал то, что приходилось, но всегда соблюдал свой интерес и предельную осторожность. За длинным рублем не гнался, так как видел, что особо ретивых товарищей принимали в десять раз чаще и уже не выпускали. Его вовсе не привлекала карьера по линии АУ… стоп! Запрещенная организация. «Ветру северному» он предпочел бы Буэнос-Айрес. Эмиль понимал, что крутые пацаны на нарах – на воле распоследние неудачники, которых никто и ничто не ждет. Зато от своих компаньонов он слышал, как много получают адвокаты за возню с блатной публикой. Суды длятся годами, все это время адвокат получает деньги, нажитые зэками с таким риском, и "решает вопросы" в красивом брендовом пиджаке и с кожаным портфельчиком подмышкой. Вне зависимости от срока он получает гонорар и идет домой на ужин к красавице-жене или на свидание к темпераментной любовнице. Вот такая визуализация будущего нравилась Эмилю намного больше этапа, камеры и параши. Поэтому в выпускные годы он поднапрягся, засел за учебники и получил хорошие баллы, открывающие дорогу в юридический университет.

Но наивный поселковый эрудит еще не знал, как работает льготная система образования в России. Сначала он прошел конкурсный отбор, но потом места расхватали льготники, целевики, обладатели хрен знает какой квоты, родственники, приближенные, сочувствующие и всякая такая публика. На консультации секретарша скользнула по нему равнодушным взглядом и сказала, что он мог бы ездить на курсы (разумеется, платные) и имел бы преимущество при поступлении. Так что пусть попробует в следующем году, а пока… Он уже не слушал и вышел вон, прекрасно понимая, что эти курсы стоят как целый год на платном обучении. Что ж, туда он и зачислится, с его-то баллами, но какой ценой?