Мария Шумская – Правила игры (страница 4)

–

"Хорошо" – ответила Марта и ушла к себе, тщетно пытаясь проглотить ком в горле.

Да, хорошо, что туда, в эту узкую девичью спальню, никто обычно не приходил. Можно было привести себя в порядок и натянуть спокойную улыбку, ведь вечером все, как по команде военачальника, сделают вид, что днем ничего не было. Как-то так повелось, что эти громкие, но бестолковые боевые действия в масштабах семьи не обсуждались. Негласную победу одерживал тот, кто "забывал" первым и оборачивал напряженную обстановку в цветную обертку шутки. Обидчивость, напротив, не поощрялась и даже высмеивалась. Тот, кто не умеет собой владеть, выглядит жалко. И глупо. "Кричат и сотрясаются в конвульсиях только базарные бабы, ты что, сигареты хочешь продавать?" – вопрошала, бывало, бабушка, косо глядя на нелюбимую невестку и начисто игнорируя ее профессиональные успехи. Параллель была очевидна: Марта не должна следовать "дурному" примеру, иначе ее жизнь покатится по наклонной и рухнет в социальную пропасть, где люди самозабвенно и грустно торгуют сигаретами. В семье никто не курил, это считалось строжайшим табу и чуть ли не признаком плебейского происхождения. Бабушки уже год как не было в живых, но ее заветы остались нетронутыми, как пионерский галстук и несданный партбилет в ее комоде. Марта все так же училась "властвовать собою" и переходила улицу, если перед ней шел курящий "субъект" и дымил "смердящей папиросой". Бабушкины слова всегда помогали произвести впечатление и настроиться на рабочий лад, но они не спасали, когда было действительно плохо. Он с самого утра не был онлайн, что же с ним случилось? Может, ему просто надоело общаться с какой-то школьницей из читательского клуба? Он ведь уже взрослый, у него, наверное, куча знакомых девушек, куда более решительных и раскованных, чем она… Марта бы ни за что ему не призналась в том, что скучала и очень ждала весны. Но не потому, что у нее день рождения, не потому, что будет тепло и солнечно. Скоро прямо на улице будет лежать разлапистая и хрустящая мимоза, раздражающая своей докучливой желтой пыльцой. Никогда не любила этот цветок, дань пошлому формализму глупого праздника, но теперь, теперь…

Николай Арнольдович тоже пошел к себе после изнуряющих боевых действий. У него, человека статусного, был в доме свой кабинет. Там он мог держать оборону и даже осадное положение, не боясь прорыва на линии семейного фронта. Большой поклонник психологии, он знал, что лучшее орудие против буйного нрава жены – обструкция. Он последовательно саботировал все ее маневры, не поддавался на провокации, игнорировал явные вызовы. Она быстро гасла и через час уже сама униженно заглядывала ему в глаза, гадая, не перегнула ли палку на этот раз? В таком состоянии она готова даже пойти на попятный и сдать захваченные позиции, освободив нейтральные земли на приемлемых для всех условиях. Сначала он пробовал переделать жену, научить ее контролировать гнев и разбирать по полочкам свои чувства, чтобы путем рефлексии понять, где кроются первопричины ее истерических выпадов. Но со временем понял, что для женщины можно быть либо мужем, либо психотерапевтом, особенно если образования и опыта для второй роли тебе не хватает. Поэтому он оставил свои тщетные попытки изменить и на практике познал "полное принятие партнера". Во всех остальных аспектах жена была золото, грех жаловаться. Хозяйственная, порядочная, умная, представительная внешне. А какая карьера! Кто бы мог подумать, что он писал за нее диплом, пока она была в декрете. Сейчас же Ирина сама помогала ему словом и делом, он всегда мог на нее положиться. Конечно, дочь она передавливает, душит своим темпераментом, но нельзя же требовать от человека всего и сразу. Он тоже отнюдь не отец года. Но тут уж нужно выбирать: либо дудочка, либо кувшинчик. Марта растет в достатке, каникулы проводит за границей, выбирает любые кружки и увлечения, носит брендовую одежду. В его время никаких макбуков на день рождения не дарили! Не говоря уже о том, что треть его одноклассников в тюрьме, а треть – в запое. И не потому что они "серая масса", как снисходительно поясняла ему мать. Нет, просто у них ни гроша за душой не было, никаких возможностей и перспектив. А Марте папа оплатит любой вуз, любую стажировку за рубежом, любую свадьбу. У нее все будет иначе, черт побери, потому что папа старается, пусть и не просиживает штаны на школьных представлениях и конкурсах. Он бы с удовольствием посидел и похлопал, но кому-то на земле обетованной нужно работать и делать деньги. Хорошо быть бездельником, гулять по дурацким собраниям и жаловаться, что государство платит мало пособий, а цены на учебники до неприличия высоки (ну да, дешевле тыщи только контурные карты да орфоэпический словарь). Но у него-то, представьте себе, работа, целый коллектив сотрудников и за каждым пригляди да поправь, чтобы прям в суде не обосрался. "Тьфу ты, черт!" – полбокала коньяка и прямо на пиджак!

Глава 6

"Щас последний раз, потом – все!" – подумала она, поджидая его на углу. У Кати были выгоревшие от краски белые волосы, прекрасные голубые глаза и большие проблемы. И они начались задолго до знакомства с "дурной компанией". Так не бывает, чтобы человека – раз! – подкосило и ему сразу конец. Если так, с этим борются, а жертве сочувствуют, помогают, ведь контраст положений, крах устоявшихся данностей всегда привлекает внимание. Но у Кати все пошло наперекосяк с самого начала, никто и не заметил, что судьба дала крен. Напротив, все как будто только этого и ждали. Крепостная стена в Путивле пуста – никто не плакал. Зато места на лавке у подъезда всегда заняты – все осуждали.

Социально-экономическая эрозия – вот что разъело ее семью и все ближе толкало к пропасти. Как-то постепенно все ломалось, приходило в негодность, ржавело. Однополый брак мамы и бабушки после исчезновения отца (дочери и года не исполнилось, как он вышел из дома и не вернулся) год от года становился все более токсичным. Одна зеркально отразила жизненный путь другой и обе винили в этом друг друга, но тихо, исподволь, без скандалов. Заунывные жалобы и упреки тянулись за вязальными спицами вечерних разговоров. Каждый день одно и то же, даже реплики не менялись. Словарные запасы семьи изрядно поредели и пополнялись только помоями – с душком – из старых телесериалов. Новые у них не показывали.

И винить этих изможденных женщин не в чем, всем было страшно. Управляющая компания в любой момент могла отключить газ, воду и электричество. Кате нужно обувь в детский сад, скоро зима. А в конце года на выпускной деньги собирают ("Куда пять тысяч? Они там что, совсем оборзели что ли?!"). Надо одеть не хуже других, но где взять? А мясо опять подорожало, сил никаких нет. Про кошачий наполнитель можно даже не говорить – это не цена, а спонтанное математическое уравнение. Все бы ничего, но зарплата тети Светы не менялась никогда и не изменится, надо полагать, до второго пришествия. В поселке не было полноценного рынка труда, так, две палатки, в одной из которых она работала продавщицей, грузчиком и охранником – все в одной ставке. В семье она тоже совмещала: драла ремнем за мать и отца, дядю и тетю, да все без толку! Как была Катя дурой, так и осталась. "Вся в мать" – бормотала бабушка – то ли в оправдание, то ли в назидание потомкам.

"Дурость" Кати проявлялась не только в полном отсутствии интереса к образованию и дальнейшему трудоустройству. Дочь выросла настоящей красавицей из диснеевских сказок (старого образца): высокая, стройная, длинные русые косы, классический профиль, бездонные глаза того чистого небесного цвета, который так вдохновлял поэтов и писателей. Казалось бы, ну заведи ты себе нормального мужика, выйди замуж, помоги матери хоть на старости лет, но нет, где уж там?! Таскается за этим чуркой, водится с его дружками – да по ним тюрьма плачет, сразу видно! По ночам пропадает, худая, бледная стала – слов нет! Чем они там занимаются? Молчит, сказать-то матери нечего. Стыдно! Соседи уже косо смотрят и поделом, от рук отбилась девка и ничего хорошего из этого не выйдет. Уже не вышло: в 16 лет принесла в подоле, на, мол, и не знаю, от кого. Слава богу, приплод убрали вовремя, а то бы по миру пошли с такими ценами! "Росла без отца, воспитала без мужа – хватит с меня!" – думала тетя Света: "Это ж надо – "не знаю, мама"! Да как это "не знаю"? Как вообще такое возможно?! Шлюха подзаборная – и та знает! И пусть не дуется теперь. Пусть лучше мама будет плохая, чем вся жизнь говеная".

Вялотекущая нищета в обрамлении типичной поселковой безнадеги выела тете Свете все нутро. Она не могла заглядывать вперед дальше очередного ежемесячного взноса за холодильник. Работу в палатке она ненавидела, но потерять боялась. И так проходила жизнь. Все надежды на красавицу-дочь обратились в обиду и раздражение. Поэтому когда Катя однажды приползла домой вся избитая и в рваном платье с кровью на застиранном подоле, мать уже не могла выдавить из себя даже капли женской солидарности: "Ну и ну, вот мы и догулялись! Мать не слушаем, сами все знаем – взрослые! Ну так что, Катерина Сергеевна, осрамились на всю деревню? Уже пробы ставить негде? Ты откуда такая явилась? С ленинградки что ли? Совсем аху…"