Мария Шумская – Любовь на Кабуки-Тё (страница 7)

Вакатта! Вечерний Токио. Я начну с него. Он накрывает меня не как ночь в Москве, таким, знаете, тяжелым бархатным пологом, а как-то так технологично и многослойно, словно город накидывает мне на плечи супер-геройский плащ из света и вибраниума. Я выхожу из общежития, когда солнце, этот уставший сёгун в мандариновых доспехах, уже отступило за Фудзи, оставив небу в наследство сложную гамму: от индиго до болезненно-розового, как волосы какого-нибудь аниме-злодея.

Мой маршрут лежит от тихой Комабы прямиком в неоновый омут Сибуи. Я ныряю в готовый киберпанк-сборник рассказов, который написал бы Басе, если бы ему выдали MacBook и безлимит на Spotify. И я, студент МГУ по обмену, чувствую себя здесь немного Чихиро из «Унесенных призраками»: попал в мир духов и странной еды, мне страшно и безумно интересно, а отступать некуда - позади только стеклянные двери комбини.

Первое, что встречает меня на подступах к центру - это, конечно, запах. Тонкий, солоновато-сладкий аромат якитори просачивается сквозь шум, как зов сирены, и ты понимаешь, что Танатосу в Японии противостоит не Эрос, а соус тарэ. Лабиринт улочек возле станции, так называемый «Пьяный переулок» Нонбэй-ёкотё, встречает меня россыпью крошечных идзакая, каждое из которых размером с мой шкаф в общаге, но с душой императорского дворца. Из приоткрытых сёдзи, заклеенных пожелтевшими меню, вырывается пар, смех и шипение мяса на гриле. Тут сидят сарариманы, снявшие галстуки и, кажется, часть своей вежливой брони. Они смеются так, будто завтра не наступит, и я вспоминаю, что хмельной краснолицый японец - это мифическое существо, дух-перевертыш, который утром снова станет скромным клерком, а сейчас цитирует строфы из хэйанской поэзии, обсуждая бейсбол. Вроде да, бейсбол, если я ничего не путаю. От местного пива голова немного кругом, но ничего, это же согласуется с символикой Хиномару (японский флаг).

Втискиваюсь в щель между рекламными щитами и выхожу прямиком к знаменитому перекрестку Сибуя. И вот он, момент духовного единения с чужим народом! Загорается зеленый, толпа взрывается броуновским движением. Это же чистая геометрия человеческого хаоса! Со стороны кажется, что ты попал в опенинг какого-то аниме про школьников, спасающих мир в перерывах между экзаменами. Пять гигантских экранов над площадью транслируют клип какой-то J-Pop группы. Девушка на экране с глазами размером с блюдца для рамэна поет о любви, а ты стоишь в толпе, где каждый второй выглядит как персонаж, которого долго и мучительно рисовали в Procreate: тут и парень с прической а-ля Супер Сайян Год, и девушка в полном облачении Лолиты, похожая на фарфоровую куклу, сбежавшую из лавки древностей Викторианской Англии. Ощущение? Умопомрачительное, я серьезно! Каково ребенку в ящике с игрушками? Вот и мне так! Если б я набрался смелости коспеить фигмы, жизнь моя прошла бы по-другому.

Но я не набираюсь, как слова, которые не узнаёт Т-9. От визуального шума я устремляюсь в более духовное место. Сажусь на электричку линии Яманотэ, этого зеленого уробороса, пожирающего свой хвост, ну и, что греха таить, и пассажиров заодно. Доезжаю до Акихабары. Если Сибуя - это сердце потребительского рая, то Акиба - его гипофиз, вырабатывающий безумные гормоны поп-культуры. В вечернем воздухе вибрирует электричество. Каждое здание - слоеный торт, где на первом этаже продают транзисторы и кабели, достойные лаборатории Теслы, а на седьмом - фигурки девочек-волшебниц в откровенных позах, и это соседство никого не напрягает. Это синтоистское всеприятие: дух живет и в камне, и в микросхеме, и в аниме-фигурке. Также дело обстоит с деньгами.

Забрел в многоэтажный манга-кафе, лабиринт тишины и шелеста страниц. Вокруг, в желтом свете ламп, сидят хикикомори и просто уставшие люди, читающие тома «Берсерка» с таким лицом, будто это свитки Мертвого моря. Я взял с полки наугад томик хентая чисто в академических целях (изучаю культурные коды, да), и меня чуть не стошнило эстетикой щупалец. Тут же захотелось пойти и прочитать что-то жизнеутверждающее, например, «Ван Пис». В этом ведь весь Токио: сегодня ты сражаешься с внутренними демонами под аккомпанемент битбокса роботов, а завтра веришь в силу дружбы и лапшу удон (последнее - моя реприза, отделяющая одну традиционную ценность от другой).

Покидаю электрический рай и перемещаюсь в Асакусу, к храму Сэнсо-дзи. Это гениальный градостроительный трюк: после визуальной эпилепсии Акибы вы попадаете в открыточный и бутафорский Эдо. Огромный красный фонарь под воротами Каминаримон горит в ночи, как маяк для заблудших душ. Улица Накамисэ-дори, днем забитая под завязку, сейчас сонно сворачивает свои прилавки с веерами и печеньем в форме ниндзя. Я прохожу под соснами к храму, бросаю монетку в 5 йен (счастливая, с дырочкой, чтобы судьба могла нанизать мои удачи, как нефритовые бусы), хлопаю в ладоши, чтобы разбудить богов. И тут, честное слово, на фоне пятиэтажной пагоды, подсвеченной так умело, что она кажется бесплотной голограммой, в небе загорается первая звезда. Или это Тэнгу (японский дух неба)? Чувствуешь себя героем манги Хокусая, которого засасывает в двадцать третий век.

Обратно бреду пешком вдоль реки Сумида. Небоскребы отражаются в воде, и кажется, что это гигантская клавиатура, на которой какой-то синтоистский бог играет ноктюрн. Tokyo Skytree вдали подмигивает золотым и голубым. Я думаю о том, что Токио - это город, где мифология работает курьером. Едешь в метро - поезд «Маруноути», а думаешь о драконах под землей из «Поездки за смертью». Ешь онигири, а вспоминаешь, как Иссин Боси, мальчик-с-пальчик, сражался с демонами они. И она еще спрашивает, что я здесь нашел. Да у меня не хватит жизней в автомате, чтобы рассказать ей поле, где я играю бабочкой, ферзем и чудом…

— Олег, ты жив? Прием! Пора нам закругляться, завтра семинар с утра!

— Да я хотел тебе про Токио рассказать, но оказалось, что все это время я молчал. Как так вышло?

— Зачем ты мне про Токио собрался говорить? Я, как и ты, живу в нем.

— Но не видишь.

— Я вижу, просто город для меня другой. Я не из манги, из Саратова. И замечаю…

— Волгу?

— Иволгу! В твоем лице. Ты сладенько поешь, лишь изредка спускаешься на землю и высоко сидишь, как эта птица, слишком яркая для средней полосы. Поэтому не видишь ни торца у здания, ни изнанки у пуловера.

— Твой пуловер - это же и есть изнанка, или я не прав?

— Дурак ты, это стиль такой!

— Ага, «лекала перепутал» называется. Предсмертный писк парижской моды…

— Я же говорю: «Одета ты не так, накрашена не эдак». В этом вся суть русских кавалеров: обесценивание и газлайтинг!

— Просто женщины хотят услышать то, что их порадует, а к правде это не имеет никакого отношения.

— Они приходят не на «Модный приговор»! И не к судье с присяжными!

— А как ты будешь строить отношения с человеком, который говорит только приятное, но ничего искреннего? Театр Кабуки…

— Да, пусть лучше искренне меня все время критикует, но при этом спит со мной, а не с прекрасной девушкой будущего!

— Если он начнет с того, что скажет правду от себя, от сердца, ты хотя бы сможешь выбирать без розовых очков. Но нет, ты ж хочешь бабочек, цветочки и фальшивый рафинад, плевать, какой ценой и что за человек их источает. Старая история: мотылек и пламя - не цветок.

— Ты просто никогда не видел пламени.

— Ладно, подытожим: я не разбираюсь в городах, потому что птица; ты не разбираешься в мужчинах, потому что… (злится).

— В поэзии ты - чемпион. Паралимпийский.

— Зато я чувствую, что рамен близко!

Уже около часа ночи. Последние электрички ушли в депо, и город накрывает та обманчивая тишина, которую нарушает лишь стрекот цикад и далекий вой полицейской сирены. Мы зашли в круглосуточный раменный киоск на углу, чтобы съесть тарелку тонкоцу. Пар от бульона - жирный, густой, как туман над озером Бива. Сосед, японец лет шестидесяти, доедает свою порцию с таким сосредоточенным удовольствием, будто ведет философский диспут с лапшой. Мы выходим сонные, отяжелевшие, и влажный воздух обнимает нас, как третий друг.

Токио, конечно же, не спит. Ждет, пока мы еще немного побродим, восхищаясь тем, как легко здесь древние кицуне превращаются в девушек с кошачьими ушками, а саке в автоматах продается с таким же почтением, как священное вино в Исэ. Теперь мы точно знаем, что любой показавшийся из-за угла силуэт может быть и призраком, и припозднившимся подростком одновременно. Не знаю, как она, мистерия из Саратова, но я, Олег из манги, абсолютно счастлив. В такие дни я понимаю, почему жизнь проходит быстро. Потому что быстро - это медленно, но без перерывов. Мы не можем нажать на паузу, время непрерывно, скользкое, как шёлк, не ухватиться! Своим движением я повторяю контуры вараги и наслаждаюсь неминуемым скольжением. Куда? Бог весть! Последнее сакэ из автомата сделало меня философом… и пьяным. Поэтому я отрубился и не знал, что Лия доволокла меня до общежития и перепоручила университетскому приятелю с наказом: «Если что-нибудь случится, будет, как в Маньчжурии сорок пятого!».

Глава 4: Сатоко

Сатоко – это…? Энигма, завернутая в сомнения, свернутые в комок. Очередное письмо родителям, скомканное влажными от пота пальцами, полетело в мусорку. Что писать? «Вы меня обидели»? Жалко. «Вы меня достали»? Грубо. «Вы меня не любите». Да. «Вы меня не любите и…». Что еще сказать? После этого лишние все слова. Но нельзя же написать два иероглифа и несколько вспомогательных знаков, чтобы объяснить свое исчезновение навсегда. Как-то это странно и неправильно. Нужно нечто большее. Хокку? Танка? Рэнга? Сатоко - это… не поэт. У нее ничего не получилось написать, хотя она старалась.