Мария Шумская – Любовь на Кабуки-Тё (страница 6)

Трагикомедия разворачивается, когда эти круги пересекаются, например, у входной двери. Встреча гостя у порога - это квантовая физика. Пока гость стоит на улице, он сото, чужой. Переступив порог гэкан (прихожей), он становится ути, почти родным. Поэтому ритуал требует священнодействия: хозяин застывает в позе «смиренно прошу вас войти», гость - в позе «нет-нет, я недостоин, я постою тут в пыли». Эта пантомима может длиться дольше, чем сам визит. Но стоит гостю снять обувь, магия спадает: «Аке о маттэ кудасай» («Подождите, пожалуйста») сменяется на короткое «Маттэ» («Жди»), а улыбка с экрана на 1000 ватт убирается в карман до следующего выхода в свет.

В этом и кроется главный культурный шок для иностранцев вроде меня и Лии. Мы привыкли, что искренность - это когда ты со всеми одинаково груб или одинаково вежлив. При нелюбимом начальстве мы угрюмо морщимся и даже спорим с ним. Такими же суровыми мы едем после офиса в метро, такими же заходим в дом, такими же мы жалуемся сотрапезникам и выслушиваем жалобы в ответ. Лица проясняются тогда, когда есть повод: вечер в баре, тортик на столе, богатых блогеров принудили платить налоги. В Японии же искренность - это именно зазор между сото и ути. Чем больше разница, чем громче начальник ржет в баре и чем подобострастнее он же кланяется клиентам утром, тем он «аутентичнее». Высший пилотаж социальной акробатики, чтоб вы понимали. Быть своим - это великая привилегия видеть человека без фильтров: потным, пьяным и голодным. Поэтому когда японец перестает перед вами извиняться за беспорядок, которого нет, и молча сует вам в руки швабру, чтобы вы помыли пол после ужина, - возрадуйтесь. Двери ути открылись.

Все это мы с Лией понимали из теории, но на практике были неуклюжими профанами в сфере межличностных коммуникаций. Нас и дома мастерами не назвать, а здесь мы гордо шествовали по канату с ведрами вместо кроссовок, как персонажи на картинах Босха. Конечно, нам прощали это вопиющее отсутствие утонченности и воспитания, потому что мы были приезжими и хотя бы пытались понимать культуру. Простых туристов еле выносили. Но по лицам и манерам этого не скажешь. Я научился различать неодобрение по прищуру глаз и вздрагиваниям крыльев носа. Так и жил. Потому что откровенно эти парни ничего не скажут. Принцип «энрё» («сдержанность»).

Что до меня, то мне эта культурная особенность по голове не била (чего не скажешь о родных пенатах, где за пирсинг и анимешные принты мне приходилось «пояснять»). Я был рад, что все окей хотя бы номинально, и в друзья на век не лез. Японцы неизменно были вежливы, корректны, избегали споров о политике и скользких личных тем. Им не нужно было оправданий и гражданских манифестов. Мы преимущественно говорили об учебе, бытовых аспектах языка (как попросить на кассе отложить товар и звучать естественно), туристических открытиях (куда поехать, чтобы посмотреть…). Они охотно приглашали на прогулки, объясняли тонкости национальных блюд, показывали достопримечательности и музеи. Но я не мог отделаться от мысли, что нахожусь всего лишь на экскурсии по знаковым местам с ребятами, которых попросили взять под опеку непутевых иностранцев, «немного говорящих по-японски». И все-таки это лучше, чем агрессия, насмешки, равнодушие, которыми у нас встречают некоторых «понаехавших». Я не чувствовал себя «в тягость» или «лишним». Напротив, ко мне проявляли интерес, внимание и учтивость. Было бы нагло требовать чего-нибудь еще.

Но не все из нас усвоили разницу между «сото» и «ути». Помню, встретились мы с Лией выпить кофе, а она мне:

— Тут работает «Тиндер» и знаешь, что из этого следует?

— Ты свайпнула меня влево?

— Конечно! Между русскими ребятами и теми же японцами разница размером с Колосса Родосского.

— Не сравнивал - не довелось.

— Иди ты! Я тебе вовсе не об этом говорю. Культурный код, морально-нравственные понятия и все такое.

— И в чем же разница, великая мудрица?

— Смотри, а лучше сразу конспектируй. Если приходишь на свидание с нашим пареньком, услышишь много интересного: не так одета и накрашена, не так ведешь беседу, вокруг одни тарелочницы, бабы за айфон и хтонь со дна мизогиничных интернетов. Пакость!

— А японцы сразу замуж предлагают? Не заметил на руке кольца.

— Эх ты, деревня! Кому нужны ваши патриархальные уловки? Куда приятнее для девушки, когда заботятся о ее самочувствии, сиюминутном состоянии, ее «ва» (гармонии). Например, я пошла в кафе с одним японцем, очень симпатичный, кстати, просто кукольный, так вот он сразу обозначил: «Я знаю, мы договорились на свидание, но если тебе что-то не понравится и будет некомфортно, ты можешь уйти в любой момент, я не обижусь. И говори, если тебе вдруг неуютно, я постараюсь сделать лучше». Ты видишь, какая предупредительность? Какой такт? Он не стесняется признать, что может не понравиться, не подойти по вайбу. Круто? По-моему, куда лучше, чем «все девушки - тарелочницы в наше время» и красноречивый взгляд на счет.

— И как беседа? С ним было «комфортно»?

— Более чем. Ни одного неловкого вопроса. Пять звезд.

— А весело?

— Ну…

— Интересно?

— Вообще-то да, но…

— Интригующе?

— Ты уже загнул!

— И так, как будто сотню лет знакомы?

— А у тебя, можно подумать, каждое свидание такое!

— Вот видишь.

— Что я должна видеть?

— Что твой бойфренд - заложник зоны «сото». Он не выходит за границы вежливого обхождения, навязанного ему средой. Его изящные ужимки и «корректные» пассажи разыгрываются по нотам. Он тебе скармливает заготовки, а сам находится в тени и наблюдает, как ты ешь, чтобы решить: стоит ли выходить на свет перед такой обжорой?

— Токсик спич! Завидуешь потенциальным конкурентам!

— Нет, просто смотрю еще раз анимэ про Амацую Кисараги. На первый взгляд примерный ученик, учтивый мальчик, но на деле он - двуличный и расчётливый стратег, который изначально воспринимает девушек лишь как ступеньки к своей главной цели.

— Мыслишь штампами из поп-культуры?

— Скорее вешаюсь на амбразуре, чтобы ты задумалась: как много ты узнала за прошедшее свидание? И можешь ли довериться тому, кто сам тебе не доверяет?

— Спасаешь дурочку?

— Люблю подругу. И Йорогумо в ней.

— Ты - бочка дегтя с ложкой меда. Но спасибо. Впредь буду выбирать японцев более разборчиво.

— Советую начать с коллекции Bondoro (объемные глянцевые наклейки "Bon Bon Drop Seal")

Весь этот скачущий ликбез по японскому менталитету послужил мне объяснением того, почему мы с Лией ощутимо сблизились и проводили много времени вдвоем. В нашем общении не было романтики (да, не было, не надо так смотреть!), зато мы могли дурачиться, шутить и веселиться так, как привыкли у себя, и это было ценно. Только Лия понимала игру слов на русском языке, только она ценила политически опасный юмор и только с ней я мог задвинуть толерантность за шкаф-стенку нулевых и выдать нечто абсолютно не форматное для западной системы обучения. Япония все-таки следовала общим трендам и плохо относилась к панчам в духе Слима Шейди. А Лия - хорошо. Хоть и неистовствовала цунами после некоторых из них. Но для нее борьба - игра в бисер. Она не может просто так сказать, что ей понравилось. Сперва ударит по патриархату острым женским словом, потом подумает и станет кушать, как Людмила в заточении Черномора. Это отпугивало многих неудачников, но не могло всерьез задеть меня. Я видел, что за девицей скрывается паук, за пауком - девица, за девицей… и так десять раз, пока вы не поймете: это русская матрешка и японский бог, при том «Япооонский бооог!» звучит, как ярмарочное ругательство. Каюсь, я никогда не успевал за сменой ее слоев. То агрессивная, то уязвимая, она боролась с тем, что видела, чтобы потом как следует над этим посмеяться. Не женщина. Мистерия.

Так думал я, прогуливаясь с ней по парку. Как много осени в его минимализме!

«О кленовые листья!

Крылья вы обжигаете

Пролетающим птицам.»

Эти строки написал три века назад японский поэт Сико Кагама. Метко сказано! Клены такие красные, что глазам больно. Чтобы их добить, в саду Рикугиэн включили подсветку деревьев, когда уже стемнело. Золотые огни на фоне сумеречного неба напоминали мне улыбчивого дракона с непропорционально длинными хвостами. Я не убирал смартфон, чтобы присваивать и гладить пальцем то, что вижу. Скоро телефон объявит мне бойкот и прекратит качать необходимые для жизни обновления. Но ради этих видов я готов на жертвы.

Авеню гинкго в Мэйдзи Дзингу парке - длинная аллея под сводами деревьев гинкго, и везде, над головой и на земле, - ржавая медь листвы. Вот что ей все не нравится, а? По-моему, здесь рисунки мастеров выходят за границы хмурого листа и подменяют реальность, такую бестолковую растяпу, что она роняет все из рук. Да как она не видит, что кусты подстрижены идеально, плитка выложена ровно, а контур островерхих пагод живописно вспарывает небо. Что происходит с небом, если не сэппуку? Это же потрясающее зрелище, не рыбий хвост проспекта, где одни хрущевки. Лия видела контраст, но реагировала как-то вяло и без огонька. Зачем она вообще решила изучать японский? «Влюбилась в Йо Асакуру» - отвечала она мне. И не поймешь, серьезно она это или как? Мне тоже в детстве нравился веселый «Шаман Кинг», но не до такой же степени! «Окей, во что тогда влюбился ты?» - как рассказать ей поле, которое совсем не поле?