Мария Шумская – Любовь на Кабуки-Тё (страница 5)

Весь день Сатоко занималась с младшими детьми и грезила о том, что можно было бы в теории предпринять (Сбежать сейчас? Наврать родителям? Съесть маффин?). Но вечером никто решение проблемы не впустил, оно не постучалось и никак себя не проявило. Стоит ли рассказывать, как «папа» нервно стаскивал с себя ремень? Стоит ли тратить внутреннее время на экране, показывая спину матери, которая намыливала жирные края такоякики. Надо ли говорить о том, что сестры занимались куклами и рукоделием, не нарушая свой ежевечерний ритуал? На следующий день звонила бабушка и сообщила, что девочкам сейчас еще сложнее выйти замуж, чем когда-то. Мужчины делают карьеру, копят деньги, а Сатоко будет им мешать. Поэтому ей нужно хорошенько поразмыслить о своем ужасном поведении и вымолить прощение у директора. До пятницы она придет в себя от… несчастного случая. А потом пойдет с родителями на поклон, уже все оговорено и схвачено. «Спасибо, бабушка» - сказал бесцветный голос. И да, не дай ей бог отвесить недостаточно глубокий сайкэйрэй перед директором и педагогом. Сатоко, дурочка, еще наплачется с таким характером, для женщины и вовсе неприемлемым. Ей повезло, что бабушка не рыбой у нее торгует, имеет связи. Иначе бы…

Телефон, конечно, отобрали. Но не удалили ее профиль в соцсетях, не заблокировали Минато, не подняли переписки. Она не знала, что сказал учитель про побег и понял ли, что речь шла о побеге, но про Минато, Токио и пятницу никто не говорил. Сатоко обвиняли в наглости, небрежности в учебе и непристойном внешнем виде. Учитель был уверен, что усталость и сонливость - верный признак «телефонной лихорадки» и зависимости от Тик-тока. Поэтому «вместилище греха» изъяли. Но младенца и его ночные вопли оставили без изменений. Ничего, Сатоко не привыкать к трудностям. Зато в ночную вахту она могла переписываться через ноутбук с возлюбленным, который ее ждал.

Минато - не из тех, кого легко сбить с цели. Узнав о телефоне, наказании, побоях, от которых ей садиться больно, он лишь ускорил доработку плана, который из мечты отчаянных подростков превратился в выход из песочной ямы. Если раньше Сатоко грезила, но не воспринимала это приключение всерьез, считая себя неспособной к риску, то теперь она осталась наедине с лестницей в темнице. Вдруг она поняла кожей окружающий ее песок и осознала, что деваться некуда. Либо ее засыплют обстоятельства, укроют с головой, либо она возьмется на потрескавшееся дерево стремянки и выстелет себе подъем шагами. Истинно так: все дхармы (явления) подобны сну, миражу, отражению луны в воде, эху. Они не стоят дрожи в тоненьких руках, не стоят слез и спазмов боли, скручивающих виски. Зачем переживать? Карма действует в пределах сна, пока вы не проснулись.

Сатоко? Эй? Ты в норме? Доброе утро, милая, пора вставать!

Нирвана - это не «уход» куда-то, а прекращение неведения, порождающего сансару.

Глава 3: Олег

Ох уж эта боль кленов! Никогда не мог пройти мимо без щемящей грусти и лезвия тоски на языке. Кажется, что реки крови льются прямо в воздухе, а никто не видит. Кого-то убивают равнодушно и не торопясь, пока свидетели проходят мимо. Здесь осень, яркая, как смерть на поле боя под Нагасино, когда впервые применили аркебузы, застыла над землей кровавыми подтеками и золотыми солнцами на флагах императора нисики-но михата…

— Олег, ты дышишь?

— В высшей степени сомнительно, что так.

— Нормальные ответы кончились?

— Прости, у меня полные карманы желудей, но нет ни одного ответа.

— А сигаретка есть?

— Ты куришь?!

— Мы два года вместе учимся, а ты не знаешь?

— Цугцванг.

— Чо?

— Позиция, когда любой ход игрока ведет к ухудшению положения. Я не знаю, как отвечать женщинам на каверзные вопросы. У меня не было «женщиноведения» в школе, сумимасэн.

— Ты специально меня выбешиваешь сегодня? Какое еще «женщиноведение»? Тебе «дебилопросвещения» не хватило?

— Ох, Сири, переведи на женский…

— Я поняла, что ты - дурак и извиняешься, не трать зарядку! Боже мой, ну почему все парни из России - такие женоненавистники?

— Служба!

— Поясни.

— Если солдат не ненавидит, как он может быть солдатом?

— Тебе-то откуда знать? Ты же из рода потомственных дезертиров.

— Грубо. Но я лучше буду дезертиром, чем убийцей и убитым.

— Пацифист?

— Не дурак.

— Поэтому ты все мозги мне прожужжал про ратные самурайские подвиги?

— Ты не можешь понимать страну без знания ее истории.

— Я посмотрела фильм «Нанкинская резня» и больше ничего не могу слышать об истории. Это омерзительно!

— Лия, милая, ну посмотри вокруг! Ты чего такая злая, напряженная? Оглянись! Мы в парке Уэно. Мы уже видели Токийский национальный музей и пруд Синобадзу. Все даже лучше, чем показывали в нельзяграме! Какие лодочки! Какие виды! Мы покормили уток, карпов, черепах, теперь настал черед вот этих белок. Они привыкнут к нам и подойдут. Ты, раз такая бука, можешь снять, как я кормлю их, и отправить в чат, чтобы купаться в реках зависти и злопыхательства по отношению к любимчикам фортуны. Что не так? Чего тебе для счастья не хватает?

— Не знаю. Ощущение, что торт уже подали, гости разошлись, подарки уже вскрыты, а ничего волшебного за вечер так и не случилось. Я так рвалась сюда все эти годы, а теперь… магия прошла, а я осталась.

— Ты издеваешься?! Мы еще и половины от Японии не увидели! Торт еще не подан! Да и гости собрались не все. Вечеринка в самом…

— Ты не понял! Япония - молодцом, с ней все в порядке, как и ожидалось. Просто я взяла сюда себя и это ничего не изменило.

— Я же говорил, что чемоданов много! Куда там…

— Дурачок. Но настроение поднимаешь. Как-то сразу за права обиженных бороться захотелось. Кажется, что женщины в беде. Чую запах гендерного угнетения. Как ты это делаешь?

— Мизогинатор три тысячи! Почти как вибратор, только…

— Заткнись!

— …Ласкает женские мозги, приятно возбуждая их эмансипацию в причинном месте…

— Олег, ты труп!

— «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам…»

Лия напала неожиданно, как японские миноносцы - на русскую эскадру Порт-Артура. Своими острыми когтями она преодолела мягкие барьеры моего свитера и устремилась к беззащитной плоти. Я же говорил, что Йорогумо. Лия спорит, впрочем, я не удивлен. Природа демона вынуждает его к притворству. Коварный ёкай принимает облик обольстительной красавицы, которая заманивает вас в пещеру. Шелковое кимоно развивается на ветру, лаская совершенные изгибы. Из прически выбивается блестящая на солнце прядь. Вы - не монах, идете, на ходу бросая панцири доспехов. А там, в пещере, юная прелестница снимает… человеческую кожу. Под ней оказывается паук с тигриным телом и лицом Ёсино-таю. Он толстый, потому что в нем сидят другие пауки и ждут своего часа. Вы спохватились, сжали рукоять меча, но поздно: Йорогумо побеждает мороком. Боец не успевает среагировать. Он, одурманенный видением, путается в липкой паутине, пока Ёкай его неспешно поглощает. Лия была нетерпеливым пауком, поэтому стадию соблазнения пропустила. Я ей сказал об этом, а она опять обиделась! Одно слово: женщины…

Мы часто проводили время вместе, потому что оба были такими же открытыми, как Япония до 1854 года. То есть никакими. Да и японская ментальность не предполагает близкого общения с чужаками. Это становится понятно только тем, кто встроился в среду и стал налаживать какие-то социальные контакты. Как объяснить? Представьте себе медузу. Снаружи она кажется аморфной, обтекаемой и скользкой. Она подстраивается под течение, не спорит с океаном. Это «сото» - внешний мир, публичное пространство, где вы надеваете маску вежливости и превращаетесь в дипломата. Но внутри у медузы есть уютный, обжигающий ядом секретный карман, куда она не пускает никого. Это «ути» - дом, своя стая, зона, где можно наконец-то выдохнуть, снять галстук и начать чесать то, что чешется, не боясь осуждения. Японская цивилизация построена на этом тектоническом разломе: вы существуете ровно посередине между парадным поклоном и глубоким зевком на кухне.

Самый яркий пример - волшебное преображение человека после шести. Допустим, вы видите японского офисного клерка на переговорах (сото). Это робот с идеальной осанкой, запасом фраз «величайшее почтение» и таким выражением лица, будто он принимает парад планет. Он сыплет дежурными улыбками и выдерживает такие паузы, что любой театральный режиссер удавился бы от зависти. Но вот вы случайно заходите с ним в одно изакая (пивнушку) после работы, где он оказывается в кругу коллег-собутыльников (ути). Тут происходит взрыв. Галстук превращается в удавку на лбу, босс, которого час назад облизывали с головы до ног, становится объектом безобидного (но очень смелого!) подтрунивания, а пиво льется рекой. Это не лицемерие в западном понимании, а священный ритуал разделения сцен. «Социальное лицо» сдается в гардероб вместе с пальто.

Дикая магия ути раскрывается в еде. Пока вы гость (сото), вас будут кормить с ложечки, словно фарфоровую куклу, подкладывая лучшие куски и извиняясь, что угощение «невкусное и жалкое» (ложь!). Но стоит вам стать членом семьи (ути), начинается коммунизм в отдельно взятой тарелке. Тот самый кусочек последней темпуры, который лежит на блюде, не достанется никому по вежливости. На него идет охота. Начинается семейная битва, где мать семейства с криком «я хозяйка, мне можно» ловко выхватывает деликатес палочками у родного сына. Правила «гири» (долга) отключены, работает только голод. Это высшая степень доверия: мы настолько свои, что можем чавкать, толкаться и не кланяться еде перед тем, как ее съесть.