Мария Шумская – Любовь на Кабуки-Тё (страница 3)

Сатоко кое-как справлялась и с учебой, и с домашними обязанностями, и с ночной вахтой, но все это было чересчур даже для взрослой тети. Поэтому успехами родителей она не радовала и домой несла «посредственные» результаты. Из этого был сделан далеко идущий вывод: девочка амбиций не имеет, посему не стоит тратить деньги на ее развитие вне школы. Кружки, занятия и секции для тех, кто в чем-то проявил себя, а если человек избрал пассивную позицию и делать ничего не хочет, то бог ему судья, родители - не сэйдзи-ка и не дзайбацу. В этой оценке не было пренебрежения, лишь оценка факта. Сатоко станет замечательной женой и матерью, когда придет назначенное время, а пока поможет по хозяйству. Разве плохо? Для девушки даже лучше не иметь иллюзий о своем уме, чтобы потом не жаловаться и не чувствовать себя плененной материнским долгом. «Она хорошенькая, дайте срок, удачно выйдет замуж!» - говорила бабушка, благоухая пряными духами, от которых так кружилась голова.

Вскоре мама снова родила, и день сурка вошел в освоенную колею. Только теперь добавились потешки, сказки, игры с трехлетней девочкой, которая никак не помогала в хлопотах с младенцем, лишь мешала, перетягивая все внимание на себя. Начались болезни садика и новые ночные бдения, когда не знаешь, кто сильней нуждается в опеке: грудной малыш, гиперактивная сестренка или мама, у которой вечно голова болит и нет возможности подняться ночью. Сатоко осваивало Бусидо, начиная с принципа «Ю» (нет, это не то, что вы подумали, принцип «Ю» не имеет бранного трехбуквенного продолжения). Это доктрина стойкости и способности поступать правильно, преодолевая страх и слабость. Сатоко честно выполняла все, что требовали от нее родители. Это было ее проявление «Тюги» - верности своей семье и своему предназначению. В этом смысле девочка росла хорошим самураем, но плохим ребенком, потому что детства у нее не было.

Но было бы неверно утверждать, что ветви терна ей не натирали. Еще как! Если первые годы своего беззаветного служения Сатоко посвятила выживанию без рефлексии и невидимым слезам, то последующие, начиная с перехода к первой взрослости, она потратила на последовательное разрушение своей тюрьмы. Не бунт, конечно, а обструкция. Сатоко, вялая и неживая, саботировала все попытки сделать из себя домашнюю прислугу, трудящуюся за еду. У нее никогда не было сил ни на малые, ни на великие свершения (это правда). Она не выражала никаких желаний и потребностей (это ложь). Каждое действие - из-под палки, невпопад, не так, как надо. Пассивное сопротивление привело к ужесточению режима и ухудшению условий труда, зато дарило маленький кусочек личного пространства - пиратский остров контрабандной идентичности. На нем Сатоко доставалось мало развлечений, а те, что были, ей хотелось скрыть. Лишь книги были молчаливы, осторожны и незримы, их можно было спрятать где угодно и найти бесплатно. Сначала дома, на заросших пылью стеллажах. Потом в библиотеке, у приятельниц, в гостях, где интересная обложка сразу размывала представление об условностях: «Раз - и книга у тебя в кармане!». В рюкзачке было специально выделено отделение для таких поступков. Да ладно вам, кто хватится? Всего лишь книга, раз она прочитана, уже не вызывает интереса, который мог бы спровоцировать скандал и обвинение в краже. Вот так Сатоко в первый раз нарушила закон. Ее тело соответствовало преступлению: маленькое, невесомое, прозрачное, как будто его нет, и лишь чернила тонкой ниточкой обводят контур вымысла, видения, введения в человеческую жизнь.

Подобно сновидению, наше бодрствующее сознание проецирует на пустой экран ума формы, звуки, запахи и, самое главное - «я» и «другого», «хорошее» и «плохое». В буддийских текстах (например, в трактатах Нагарджуны или Шантидевы) проводится такая аналогия: ты видишь во сне дом, можешь ощущать его, бояться, что он рухнет, радоваться, что он есть. Во сне он абсолютно реален. Так и в жизни: мы страдаем из-за денег, отношений, статуса, не понимая, что это - всего лишь временные проекции нашего ума. Практик медитации учится видеть, что «дом во сне - это не настоящий дом». В жизни это означает прямое переживание анатмана (не-я) и шуньяты (пустоты). Человек осознает, что все феномены лишены независимого существования, и понимает: гнев, страх, привязанность возникают из мыслей, а не из внешних объектов. Сатоко нашла выход из своих печалей в состоянии Будды - полном пробуждении от сна сансары. Она училась видеть относительную реальность такой, какова она есть. Как иллюзорное проявление, лишённое страдания. Из первого знакомства с философией вытекала отстранённость этой тихой девочки, застрявшей, будто «Женщина в песках».

Так бы и шло, но этот разговор с учителем Сатоко вспоминала вечером в квартале Кабуке-Тё не ностальгии ради. В нем она увидела спустя два года точку отсчета, из которой раздалась во вне вся ее последующая жизнь, нарушившая все границы и стершая шершавым языком хорошие прибрежные поселки. Таким поселком окружающим казалась ее «смирная», «домашняя» природа. Скромный труд, отказ от суеты, честное лицо. После того урока Сатоко шла домой и на ходу застегивала серьги. Нужно успеть остановиться в живописном месте, где дома получше, и записать кружочек для Минато, который ждет. Остановившись, она расстегнула пуговки негнущимися пальцами, застывшими от страха: «Вдруг увидит кто?». Но так хотелось показать ему немного шеи, чтобы он почувствовал в губах искрящееся жжение, направленное на порозовевшую от взгляда кожу.

Они с Минато в интернете познакомились. Она сняла пару видосиков в Тик-ток, где говорила о любимых книгах. В реальной жизни с ней никто о них не разговаривал, так что она не ради славы, разговора ради. В итоге все это так жалко получилось и так трогательно смотрелось, что из пары тысяч вымученных с горем пополам просмотров нашелся тот, что вывел диалог из двух молчаний, одиночеств и переживаний. Минато написал ей не по-дружески, отчаянно и требовательно, как тонущий - на сушу. С первых сообщений ощущался… нет, не флирт, а что-то большее. Родство душ? Можете смеяться, но так оно и было! Разговоры быстро перешли в обмен потраченными жизнями: они играли в то, что навязали им из вне, и не могли оттуда выбраться. По тропе судьбы бродили аватары без сережек, без причесок и без личности, бились насмерть с выдуманными врагами и теряли время. Нужно вырубить компьютер, снять виар-очки, выдернуть осточертевшие наушники. Минато и Сатоко на роду написано быть вместе, а не вот это вот все. Их создали как будто по заказу друг для друга. Все больше пуговиц сдавалось ошалевшим пальцам. Какие могут быть еще сомнения?

Финансовые. Социальные. Биологические, в конце концов. Минато уговаривал Сатоко бросить все и переехать в Токио. Все равно ее никто не любит и не ценит, в школе можно открывать дурдом, а дома - концентрационный лагерь. Она не сможет вечно прозябать в своем Сакаиминато. Кроме улицы Мидзуки Сигэру, заставленной игрушечными призраками, будем честны, там нечего терять, даже если разозлится океан и поглотит эту провинциальную дыру. Даже ёкай оттуда переехал, чему свидетельство - его успех. «Ну правда, милая, в селе на острове Хонсю никто не делает любви с карьерой. Там все такие злобные из принципа тотального и всеобъемлющего невезения!» - писал Минато. Эх, ему из Токио советовать легко! А ей, Сатоко, девочке, которой не на что купить тайяки, нужно взять откуда-то большие деньги и купить билет в один конец, где «конец» - это не романтическое преувеличение, а ее конкретное обозначение ее судьбы. Если отец нагонит и найдет, для Сатоко небо с неба упадет. Она окажется в «тюремном интернате» (так у них звали центры временного содержания для трудных и психически больных подростков) быстрее, чем увидит своего любимого. Даже до вокзала не доедет - спалится. Закон жанра. Она знает не одну такую вот историю любви за крепостными стенами. Итоги? Девочки и мальчики выходят мятыми, освистанными, никому не нужными, чтобы потом насытить улицы своей дешевой кровью. Да, она маленькая девочка и ей страшно. Нет, не менять свою жизнь. Ее пугает, что менять после этой авантюры будет уже нечего.

Она так нервничала, когда расстегивала школьную рубашку, что не заметила, как в объектив попал сине-зеленый след на впадине ключицы. Она уж не вела им счет с того момента, как взяла без спроса деньги и проколола уши. Ее наказывали - это справедливо. Ведь после наказания побоями люди прекращают быть плохими и начинают быть хорошими, это же всем известно. Только Сатоко не спешила с превращением и стойко выносила процедуру исправления себя. Фигня, не очень-то и больно, только стыдно. Минато ни о чем таком не знал. Зато теперь увидел этот след и…

— Ты мне не говорила, что живешь с маньяками!

— Да я не…

— Почему ты врешь? Молчишь и покрываешь это преступление! Кусо! Они ж убьют тебя, ты это понимаешь?!

— Не злись, пожалуйста! Я не знаю, как тебе об этом говорить.

— Ябай… Ладно, ты не виновата, это все они. Теперь ты видишь, что не можешь больше жить в таких условиях? Я не позволю, слышишь? Приезжай!

— Куда я денусь? Как? На что? Меня искать будут! Отец меня убьет, и это не фигура речи.