Мария Шумская – Любовь на Кабуки-Тё (страница 10)

— Что «он»?

— Зеркало…

— Я…

— Птица! Грёбаная птица! Ты все пела…

— Это стрекоза…

— Неважно!

— Ли…

— Оле Лукойе! Не Олег!

— У тебя же зонт с картинками, ну что ты обижаешься опять!

— На то, что Олега нет! Есть тысяча метафор для Олега, но за ними пусто! Внутри тебя проводит эхом гулкая пустота!

— Что я такого сделал?

— Вот именно: ни-че-го!

— Молвит зеркальце в ответ: одна девушка - семь бед!

— На!

Она выхватила зеркало из сумки и ударила по барной стойке. Стекло, обманутое тоненьким металлом, треснуло. Волосяная тонкость трещин расколола наши головы на рваные неровные доли. Я увидел на столе осколки Лии. В горечи поджатых губ можно было различить стрихнин, нацеженный для бедного меня. Я был сконфужен этой неприятной сценой. Сдержанные японцы, сжавшиеся в полосы непроницаемых и мелких черт, смотрели свысока, никак не выражая осуждения. Хотя по напряженным щелкам глаз бежала черная строка невысказанного недовольства: «Опять эти туристы! Сколько можно? Даешь Японию до 1854 года!». Но я смотрел в осколки, где она, мистерия, наливалась гордостью за сделанную глупость.

— На, смотри! Теперь видно? Нравится подарок от меня тебе?

— Спасибо, что не жизнь! Я дешево отделался.

И с этими словами я… нет, не вышел с высоко поднятыми головами поэта и убийцы. Я покраснел, как губы - от вина, и начал извиняться за доставленные неудобства. Я убирал дурацкие осколки вместе с официантом под взглядами, холодными, как чешуя дракона. А Лия? Не выдержала пика драмы и ушла, задорно отбивая каблучками набат по нашей отгулявшей дружбе. Как после этой сцены объясняться? Как сохранить плохие «friendships» для хорошей девушки, которая сама не знает, что ей нужно от меня? Потому что я - птица. И у меня не жизнь, а мутотень. А весь запас отпущенной эмпатии я обменял на правила игры, где я могу ливнуть в любое время. После того, конечно, как осколки уберу.

Блин! Порезался! Не день, а тикусё (японское ругательство такое)!

Глава 6: Сатоко

В той неприметной серой иномарке Сатоко сжалась, но не в кулак, а в комок. Поняв, что бегство загнало ее в серую зону мира, где может произойти всякое такое, о чем в книгах из библиотеки авторы пытались умолчать, Сатоко перестала шевелиться, замерла, прикинулась, что ее нету дома. В то утро она в первый раз познала ощущение деперсонализации, когда личность отслаивается от самой себя и превращается во взгляд из вне на то, что происходит с телом. Она увидела мужчину за рулем, его ухватистые соколиные глаза, пергаментно-брезентовую кожу, жесткую складку не улыбчивого рта. В нем не было ни йоты от туриста, ни унции доброжелательности и желания помочь, он даже не старался разыграть такую карту в отношениях с ней. Он вел себя, как будто увозить из дома девочек было тяжелым, но рутинным предприятием, которое требовало от него предельной концентрации на деле. Что думала девчонка - было все равно. Никого не парит, что там думает мешок картошки, который перевозят с поля на прилавок.

Казалось бы, не очень симпатичный дяденька и пальцем ее не тронул. Он вообще не проявлял, что называется, внимания к девушке, уже хорошенькой и статной для своих лет. Ей вполне можно было бы дать семнадцать, если бы ни худоба и загнанность в расширенных от ужаса зрачках. В ее-то положении можно было только поблагодарить водителя за сдержанность, молчание и отстранённость, которую с натяжкой называют тактом. Было бы хуже встретить любопытство, осуждение или… ну вы поняли, мужчина взрослый, девочка в бегах. И тем не менее Сатоко так хотелось поскорее оказаться на вокзале и избавиться от мрачного свидетеля ее падения, что у нее чесалась кожа от желания уйти. Сбежать на первой же заправке, запереться в туалете и звонить Минато, пока он не объявится, не заберет ее, раз это так легко осуществимо для сбежавшей школьницы. И почему он не приехал сам, если она рискнула всем? В душе почти что поднялась обида, но ей больше не на кого было положиться. От его ответа или же молчания зависела ее подвешенная на веревках жизнь.

Мужчина, безымянный, как цветы в канаве, купил ей сэндвич с лимонадом, даже не спросив, что она хочет или ест. Ему было без разницы. Из вежливости съела. Каждый ломтик был тяжел, как каменная крошка, и на вкус напоминал цемент. Из туалета она вышла быстро - побоялась, что он уедет, а она останется одна. «Минато? Алло? Возьми же трубку, черт тебя возьми! Я пропадаю для тебя, но без тебя!». Посмотреть бы, был ли он онлайн, но как? Доступа к сети Сатоко не давали. Попросить на кассе? Вызовут полицию. И все накроется из-за одной девчачьей трусости. Быть может, он не отвечает, потому что занят. Как ему, едва окончившему школу, организовать их общий быт, их будущее время от первого лица множественного числа? Она, наивная, взвалила на него всю тяжесть от последствий этой авантюры. Она умрет от страха по пути, сбежит, но остальные сложности достанутся, конечно, молодому человеку. Скепсис окружения, протест родителей, нужда и противозаконность положения Сатоко - пропавшей девочки, которая ушла из дома и не хочет возвращаться. Зря она ругается и упрекает, даже не зная, каково ему смотреть в глаза отцу.

Лишь на станции Ёнаго Сатоко развернула сгорбленные плечи с облегчением, как будто ее миновала страшная беда. Безымянный жестом указал дорогу и не попрощался. Она так резко дернула за ручку, что едва не вывалилась из машины. И только закрывая дверцу, девочка заметила лукавый завиток соусинбори, чуть выступающий из-под задравшегося рукава. В Японии татуировки все еще плотно ассоциировались с якудза и маргинальными культурами, поэтому никто в здравом уме не сделал бы заметную татуировку на руке. Такого человека в офис не возьмут, не говоря уже о сфере оказания услуг. И что-то ей подсказывало: этот мужчина ни разу не искал нормальную работу. Но это в прошлом! Он уехал, а она свободна! Зачем все эти страхи родом из трукрайма на Ютубе? Ну что она, как маленькая, взъелась? Кто еще поможет парню выкрасть школьницу из дома? Явно не сарариман, работник месяца из NTT Group!

Сатоко шла и про себя твердила: «Оттуда сядешь на экспресс до Окаямы. Из Окаямы поезд Синкансэн довозит прямо до центрального вокзала». Эти слова вели ее дорогой хлебной крошки через лес самоубийц. Она там не была, но видела крутые видео оттуда. Полный саспенс! Тогда хотелось пощекотать нервы острием не пережитых ощущений, а теперь обычная платформа вселяла ужас, сравнимый разве что с ночевкой у подножия Фудзи. Даже случайные скучающие взгляды говорили ей о том, что ее уже ищут и преследуют сотни полицейских. Они едва ли не с собаками прочесывают город и звонят на все вокзалы, чтобы девочке по имени Сатоко не пробивали никакой билет. Любой прохожий ей казался чуть ли не агентом в штатском, который ловит на платформе подозрительных людей и задерживает их до выяснения обстоятельств. Каждую минуту юная беглянка ожидала, что ее схватят и потащат к выходу, где уже ждет бледный от ярости отец и поправляет съехавший ремень. Она не знала, что родители пошли в полицию не утром и не днем, а поздно вечером, когда им стало ясно: девочка не у подруги, не у бабушки и не на улице. Она пропала. Но в полиции решительные меры отложили до утра, когда Сатоко оказалась уже далеко от своего родного городка. Поэтому Сатоко не искали. Она приобрела билет. Была толкучка, ее даже не запомнили. Камеры? Были, но записывали кое-как и не везде, и то пока к ним получили доступ, след девочки давно уже простыл.

Сатоко добралась до Окаямы. Там телефон, нагретый сжатыми до онемения руками, зазвонил. Минато весело осведомлялся: «Как идут дела?». Как. Идут. Дела. Еще бы про погоду начал спрашивать! Он вообще в порядке? Сатоко чуть не прорвало, но вокруг были люди, и обсуждать детали не хотелось. Ей пришлось сдержаться и задать насущные вопросы.

— Ты меня встретишь на вокзале? Поздно будет.

— Еще бы! Я почти готов.

— К чему? Поезд скорый, но ехать будет три часа.

— Я не про нашу встречу. Ты же понимаешь, надо сделать нечто большее, все организовать. Поэтому я не ответил раньше, замотался. Извини.

— Ну ладно. Хорошо, что позвонил, я очень волновалась. Все идет нормально?

— Лучше некуда! Вот увидишь! Я приду с цветами.

— В нашем положении лучше клецки, чем цветы.

— Ты предлагаешь мне прийти с кастрюлей?

— Нет, мне достаточно того, что ты придешь и заберешь меня оттуда.

— Само собой! Какие могут быть сомнения? Мы договорились! Я же тебя люблю, дурочка, как же ты можешь мне не верить?

— Я верю, Ми. И тороплю минуты, чтобы поезд шел быстрее. Хотела почитать «Она и ее кот», но как-то не идет, мысли соскакивают с текста и теряются. Все очень… тяжело.

— Сат-тян, не плачь, мы же скоро будем вместе! Навсегда! Мы же этого хотели, разве нет? Как говорится, горячее желание пробивает путь к Небесам! Ты уже на этом пути. Скоро все трудности покажутся смешными и нелепыми, преувеличенными страхом. Сама же будешь над собой смеяться! Не плачь, пожалуйста, я так тебя люблю, что потерял границу между сном и явью. Сегодня мне казалось, что ты уже ко приехала. Я спал и видел так осознанно и ясно, как будто это происходит в самом деле. Не думал, что такое может быть. Но с тобой все законы физики и биологии вдруг стали вывернуты наизнанку. Ты, как художественное допущение, как магия, создающая миры.