Мария Шумская – Любовь на Кабуки-Тё (страница 11)

— Минато, как же я хочу к тебе! Ты такой ласковый, такой родной…

— Это ты меня таким сделала. Ладно, я пошел готовиться к приезду будущей жены. Увидимся! Как только выйдешь - поищи глазами красные цветы. За ними буду я.

— Спасибо, Ми! Я полечу на красные цветы, как судно - на сигналы маяка.

Странно! Она едва одернула себя, чтоб не сказать: «Как мотылек - на пламя». Это прозвучало бы жестоко, с недоверием и мрачностью, которые он никак не заслужил. Минато ее любит - в этом не было сомнений. Или были? Нет, для этого уже не время! Ставки сделаны - карты на стол!

Сатоко села в экспресс-поезд и позволила сменяющимся карточкам пейзажа отвлечь себя от грустных мыслей и тревог. В конце концов, не зря ее бабушка любила повторять, что кот, который громко мяукает, мышей не ловит. Что толку от пустопорожних слов? Дорога уже есть, человек ее не делает. Он может только выбрать, как ее пройти: достойно или недостойно.

Вдруг Сатоко поймала на себе заинтересованный взгляд женщины, которая смотрела на нее, не отрываясь. Ничего особенного, дама средних лет, одета неприметно. Гладкая прическа придавала ее виду строгости, но взгляд был добрым. В нем не ощущалось осуждения или неуместного внимания. Только желание поговорить, немного оживляя вынужденное бездействие в поезде. Улучив момент, женщина подсела ближе, но Сатоко отвернулась и надела крупные наушники с ушами. Музыку включить ей было не на чем, зато никто не заведет с ней разговоров. Сейчас она не в той кондиции, чтобы отвечать на праздные вопросы. Если уж быть честной, ей не до чего. Она бы с радостью забилась в шкаф, захлопнула тяжелые дверцы и забылась в полузабытье, чтобы ее никто не видел и никто не трогал. Так и доехали до Токио, где женщина приблизилась к Сатоко на выходе из поезда и легонько тронула за локоть. Сатоко обернулась и изобразила вежливое выражение на лице. Незнакомка улыбнулась, коротко представилась (сквозь шум вокзала ничего не слышно) и протянула ей визитку: «Центр помощи…». Дальше Сатоко и читать не стала. Сунула в карман, рассеянно поблагодарила, пряча в сторону глаза, и устремилась чуть ли не вприпрыжку по перрону. Неужели так легко понять, что ей не помешает помощь? От этой мысли к горлу подступила тошнота. Скорее бы уже найти Минато! И пусть они все катятся подальше с этой идиотской «помощью», она же не просила!

Вот за платформой показались красные красные цветы. Сатоко, как могла, рванула к ним навстречу. А женщина остановилась и печально смотрела ей вслед. В такие моменты она всегда думала одно и то же: «Хорошо, что хоть визитку сохранила. Пригодится».

Сатоко налетела на цветы так резко, что ее задели острые шипы. Минато растерялся и неловко ее стиснул, прижимая кожу девушки к бутонам, стеблям и шуршащей крафтовой обертке. Ее царапнуло, кольнуло, но голову уже заполонило ощущение безопасности, уюта… дома. Да, быстро. Минато был таким родным, таким светящимся, что мог бы осветить планету вместо Солнца и никто бы не заметил разницы. Потом она поймет, что он воспламенялся по щелчку. Раз! И засияло так, что больше никого не видно. У него был талант огня. Но пока все умные сентенции застряли в горле вместе со слезами. Ей бы смеяться, хохотать над всеми ними, но тогда ее душила горечь и спасало облегчение: «Они вместе! Получилось! То, что было, тлеет позади!».

Нет иероглифов в японском языке, чтобы наглядно передать их детский лепет, первые стеснительные поцелуи, влажные ладони и звенящие колокола сердец. Если они и говорили нечто вразумительное, тут же забывали и глядели друг на друга с обожанием людей, лишенных прошлого, лишенных привязки к слову. Что бы там у них ни прозвучало, это не имело никакого продолжения, никакого смысла. Губы, руки, взгляды говорили: «Я люблю». И больше ничего не надо было объяснять. Такую эйфорию от другого человека выпадает испытать единожды. Ожог становится клеймом, которое не лечится. Потом Сатоко будет щупать загрубевшие края смертельной раны и ничего не скажет лезвию вакидзаси (короткий вспомогательный меч, которым самурай добивал врага).

А пока они шли и повторяли друг за другом хокку Йосы Бусона:

Летний дождь прошел.

Наклонились цветы пиона,

Капли на листьях…

Как я люблю тебя.

Выйдя на улицу со стороны Маруноути, Сатоко чуть не ахнула в голос. Ей казалось, что она попала в учебник по оформлению городского пейзажа. Проспект был широк, как течение великой реки, а небоскребы стояли по бокам, точно благородные стражи в стеклянных доспехах. Розовыми облаками в небе распласталась сакура. В ее родном городе это дерево цвело скромнее, как-то неуверенно опираясь на дома и боясь ветра. Здесь же она цвела царственно, не оглядываясь зевак и камеры смартфонов. Лепестки, нежно-розовые у основания и почти белые на краях, трепетали в потоках машинного ветра, и на мгновение асфальт показался ей поверхностью райского пруда, затянутого пеной цвета юной зари. Сатоко шла, и лепестки садились на ее старенький жакет, как высшее благословение. «Токио принимает меня», - подумала она тогда, вдыхая аромат, который невозможно уловить в глубинке: смесь цветущей сливы, уличного кофе, ароматной выпечки, средства для протирки стекол и бензиновых паров. Сатоко поражалась, видя, сколько здесь стекла! И кто-то ведь все это моет! Ей, внезапно осознавшей волчий голод, так хотелось зайти в каждое кафе, попробовать анпаны и тайяки (булочки такие), посидеть среди людей, которые уставились в макбуки и работали с таким невозмутимым видом, когда вокруг творилось вавилонское столпотворение. Но Минато шел вперед, а ей казалось неуместным сразу же просить его об угощениях и развлечениях. Все-таки им предстоит ужаться в тратах, ведь перевода от родителей ждать не приходится.

Карта в телефоне вела их дальше, к электричке линии Тюо. Стоило поезду отойти от центра, как картинка за окном начала меняться. Сначала исчезли широкие бульвары, потом поредели кроны сакур, уступив место бетонным ограждениям и сплетению проводов над путями. Сатоко и Минато ехали всего полчаса, но казалось, что время повернуло вспять, оставив весь столичный лоск позади.

Когда они вышли на нужной станции, небо сузилось до полоски серого шелка. Здесь уже не было стеклянных великанов. Улицы сжались, превратившись в узкие извилистые ущелья, где двухэтажные дома нависали друг над другом, почти соприкасаясь крышами. Свет фонарей и вывесок, такой яркий на центральной площади, сюда почти не проникал; он терялся в лабиринтах пожарных лестниц и сохнущего на веревках белья. Сакура, если и встречалась, была чахлой, припорошенной дорожной пылью, и лепестки ее осыпались в мутные сточные канавки, как оторванные старые пайетки.

Сатоко стала горбиться и опускать глаза, ведь натыкалась на косые взгляды. Торговцы из крошечных лавок смотрели не с токийским равнодушием, а как-то колюче, цепко, чересчур внимательно. Иммигранты, сидевшие на корточках у обшарпанных автоматов с напитками, провожали ее глазами, в которых читалась мрачная тоска и что-то непередаваемо слюнявое, прилипчивое, сальное. Их одинаковые темные физиономии пугали ее больше, чем сотрудники полиции на привокзальной площади. Вывески в Токио кричали на разных языках: вьетнамские, китайские, тагальские иероглифы перемежались с корявыми японскими, написанными от руки. Запах цветущей зелени исчез; теперь пахло прогорклым маслом из закусочных, старой фанерой и специфическим ароматом сырых стен (плесенью, короче).

Адрес привел их к облезлому зданию, зажатому между автомастерской и круглосуточным магазином. «Меблированная квартира» - значилось в объявлении, но когда они поднялись по скрипучей лестнице и открыли дверь ключом, полученным в почтовом ящике, то поняли, что эти иероглифы должны были писаться по-другому. Хотя Минато не был озабочен или удивлен. Казалось, он как раз в своей тарелке - так тепло и весело его приветствовали завсегдатаи.

В нос ударил спертый воздух, густой от дыхания десятков людей. Это был не дом, скорее улей, наспех перегороженный фанерными ширмами, не достающими до облезлого потолка. Ширмы были оклеены старыми газетами и выцветшими постерами, пытавшимися скрыть щели (без особого успеха). Сатоко непрерывно слышала шуршание: за одной перегородкой кто-то тихо перелистывал страницы, за другой - кашляли надрывно и долго, а где-то дальше, в полумраке, пиликала мелодия из дешевого телефона. Свет едва пробивался сквозь немытое окно, упираясь в их «комнату» - прямоугольник два на три метра, где из мебели был тонкий футон с несвежей простыней, колченогий стул и пластиковое зеркало в змееобразных трещинах.

Сатоко в изнеможении опустилась на футон, и пружины жалобно скрипнули под ней. За окном, перегораживая вид, тянулась ржавая решетка балкона, на которой висел выцветший зонтик. Рядом с ширмой, на самом видном месте, сиротливо белела обертка от рисового шарика. К стене была приклеена кнопкой веточка искусственной сакуры. Наверное какая-то другая девочка, что жила здесь до нее, пыталась как-то натянуть уют на этот высохший скелетик дома. Но пластмассовые лепестки, засиженные мухами, выглядели жутко, как насмешка над той живой розовой пеной, что осталась где-то далеко, в районе Маруноути. Она смотрела на этот цветок, и пелена спадала с ее глаз, как сползает с ящерицы кожа. Где-то внизу гулко засмеялись мужчины, а за стеной заплакал младенец, которого пытались укачать монотонным, чужим напевом. Открыточные виды с главных улиц съежились и растворились в этой неприглядной тесноте. Токио встретил ее сакурой у ворот, но в его глубине, куда не доставал запах цветов, он жил совсем другой жизнью. Сатоко обняла колени руками, пытаясь защититься от негостеприимной новой жизни. До нее стало потихоньку доходить, что теперь это городское дно - ее единственное место жительства.