Мария Шумская – Любовь на Кабуки-Тё (страница 12)
Вдруг Минато ослепительно и вдохновенно улыбнулся, как будто представлял ее вниманию дворец, усыпанный цветными лепестками экзотических цветов. «Нет? Ну и ладно!» - говорили за него горящие глаза: «Во всяком случае это я - цветок, и стою больше золота, парчи и лицемерия придворных! Сказка начинается с меня, а завершится всей архитектурой мира, вот увидишь!». Сатоко каждым перышком души прильнула к этому уверенному взгляду и поверила ему, сразу и навсегда. Даже когда данность тяжестью своей придавит эту веру к полу, Сатоко будет вспоминать, как дерзкая улыбка и немое обещание глаз стали замком, ливреями, драконом, магией, шелком, золотом. Она тоже рассмеялась ему навстречу. Разве не здорово, что целое крушение мира вызвано ради них двоих?
Мысли Сатоко о первой ночи были глупыми девчоночьими страхами. Минато ничего не сделал и не предложил. «Наверное, не хочет в этом месте» - подумала она. Мальчик и девочка лежали в темноте, обнявшись так крепко, что было тяжело дышать. Минато ласково уткнулся в шею Сатоко, забрался чуткими пальцами в лавину ее волос. Время от времени он целовал ее фарфоровую кожу, всегда прохладную и гладкую, как обведенная узором чашка. Она робко следовала по дороге нежности, которую он прокладывал наощупь. Если что-то надо будет сделать, он наверняка подскажет и покажет. Зачем самой форсировать события? Если бы она знала, что…
Утром они наспех привели себя в порядок, все еще стесняясь и боясь напороться на невидимый меч, отделяющий невинных друг от друга. Он высмеял «эту дыру» и пообещал показать ей настоящий Токио, хозяевами которого они, конечно, станут в скором времени. Весь день ничто не держит молодых людей в пропахшем безнадегой захолустье. Все дни, а иногда и ночи, они с Сатоко могут проводить в центре, где даже вид забитых до отказа улиц вдохновляет на успех. Снимать поблизости жилье, даже самое дешевое, ему пока не по карману, зато гулять - это бесплатно и куда приятнее, чем сидеть в убогой комнатушке и работать ради этого добра в три шеи. Сатоко не спросила, сколько шей Минато планирует вложить в обеспечение их быта, но в тот момент вопрос казался неуместным.
Весенний Токио встретил Сатоко оглушительным, почти неистовым цветением. Утро началось у станции Синдзюку, где людской водоворот, казалось, не течёт, а мчится, подхваченный невидимым течением. Минато, выросший среди этого ритма, двигался легко, «словно рыба, получившая воду», как говорят в Японии со времен правителя Лю Бэя. Спокойная уверенность Минато была для Сатоко тем самым камешком, за который можно зацепиться в стремительном потоке.
Они вышли из стеклянных недр вокзала и почти сразу нырнули в тенистую аллею сада Синдзюку-гёэн. Здесь шум большого города стихал, превращаясь в приглушённый гул, похожий на шум далёкого моря. Сатоко замерла и даже попросила своего возлюбленного задержаться, чтобы посмотреть, как ветви старых вишен склонились до самой земли под тяжестью бесчисленных соцветий. На фоне голубого неба разливалась розовая дымка, а чуть ниже были целые каскады, водопады из лепестков, в которых утопало само небо. Сакура здесь, в Токио, казалась более пышной, более величественной, словно само время в этом мегаполисе ускорялось, заставляя цветы раскрываться с невероятной, почти жертвенной щедростью. Воздух был сладким, дурманящим, пряным. Солнце, пробиваясь сквозь кроны, рисовало на асфальте кружевные, подрагивающие от лёгкого ветра тени. Минато молча улыбался, глядя не на сакуру, а на её потрясённое лицо, на котором играли розовые блики, и этот момент тихого восхищения рассказал ему о ней больше, чем могли бы сказать слова.
От тишины и покоя они направились к кипучему сердцу района - Кабуки-тё. День ещё не перешёл в вечер, неоновая кровь улиц ещё не побежала по венам вывесок, и квартал представал в своём дневном, чуть утомлённом и оголённом виде. Вывески легендарных идзакая и караоке-баров выглядели блёкло, но обещание грядущей ночи уже витало в воздухе. Минато шёл немного впереди, показывая ей этот мир контрастов: крошечный синтоистский храм, зажатый между двумя высотками, чьи ворота-тории были увиты свежей зеленью, и узкий переулок, залитый ароматом кипящего бульона. Здесь, по словам Минато, подают лучший в Токио рамен с тонкоцу. Они сидели плечом к плечу в крошечной закусочной, где пар от пиал смешивался с тёплым весенним воздухом, и Сатоко, вдыхая пряный запах, впервые за день почувствовала частью этой живой, дышащей громады по имени Токио.
После обеда они двинулись на запад, мимо «Золотого Гая», чьи тесные бары, словно ласточкины гнёзда, лепились друг к другу. Сатоко смотрела во все глаза. Её провинциальное восприятие, привыкшее к размеренности и широким горизонтам, здесь захлёбывалось от деталей. Она замечала всё: пыльцу, жёлтой пудрой осевшую на поручнях велосипедов; школьниц в форменных юбках, которые с визгом и смехом фотографировали друг друга под «сакурой-плаксой», свесившей ветви до самой воды городского пруда; деловитых ворон, ворующих блестящие предметы прямо из кафе под открытым небом. Весеннее солнце, еще нежаркое, но уже настойчивое, мягко золотило вывески, лепило яркие белые пятна на тёмном асфальте и заставляло щуриться до фейерверка искр в глазах.
День плавно перетекал в ранний вечер. Они вернулись к Кабуки-тё, но теперь он был совсем иным. С наступлением сумерек квартал сбрасывал дневную кожу, начиная дышать и мерцать. Тысячи огней взрезали синеву сумерек, и Сатоко показалось, что она шагнула внутрь гигантского, сложно устроенного живого организма. Неон пульсировал, переливался холодным пламенем, отражаясь в лужицах от недавно прошедшего тёплого, грибного дождя.
В этом сиянии, словно вырезанные из другого, более яркого мира, появились они. Компания подростков, одетых с той токийской небрежной изысканностью, которая мгновенно выдавала в них детей большого города. Пальто оверсайз пастельных тонов, асимметричные юбки, широкие брюки, винтажные аксессуары - их образы были похожи на коллекцию современного искусства, случайно ожившую и выплеснувшуюся на тротуар. Они ступали легко и уверенно, их смех был смел, а воздух вокруг них, казалось, вибрировал от какой-то особой, творческой энергии.
— А, Минато! Ты куда пропал? — окликнул его парень с выбеленными прядями и в круглых очках, сверкнувших отражённым неоном. Говорил он как-то театрально и фальшиво, растягивая слова и перепутывая интонации, но Сатоко сразу обругала себя за это провинциальное недовольство: так модно, а она, дурында, даже и не в курсе.
Минато расплылся в искательной улыбке. Он положил ладонь на плечо Сатоко, чуть подталкивая её вперёд, и в этом жесте было обещание защиты. Он по очереди представил ей своих друзей, чьи имена звучали как строчки из модного журнала, а «луки» были достойны лучших стритстайл-фотографов. Сатоко, поначалу оробев, вдруг встретилась взглядом с высокой девушкой в туфлях на немыслимой платформе и с лавандовыми волосами. Та улыбнулась ей широко и открыто, без тени высокомерия, и Сатоко вдруг стало удивительно спокойно. Это была улыбка, которая принимала её целиком, без оглядки на её провинциальную скромность и нестоличный вид. Она была приглашением в этот неоновый мир, обложивший себя блестками и кружевами.
Наконец, Минато, сказав друзьям: «Мы ненадолго», потянул Сатоко дальше, к тому месту, что обещал показать на закате. И вот перед ними выросло здание Shinjuku Toho. Его цилиндрический, похожий на гигантскую башню-гриб фасад, увенчанный знаменитой головой Годзиллы, был полностью объят закатным пламенем. Подсвеченный снизу, он казался не архитектурным сооружением, а декорацией к грандиозному спектаклю, в котором им двоим отводилась главная роль. Сатоко подняла голову к небу, где на фоне догорающего дня, пронзённого стальными иглами небоскрёбов, чётко вырисовывался гигантский силуэт чудовища. Он нависал над улицей, и в этот миг она остро ощутила двойственность Токио: ошеломительный масштаб и щемящую камерность, хрупкость цветущей сакуры и стальную мощь исполинских зданий, оглушительный шум толпы и тишину между двумя ударами сердца. Лепестки сакуры, всё ещё кружащиеся в вечернем воздухе, на мгновение застывали в лучах прожекторов, и казалось, что сам город, наполовину из блестящих искорок, смотрит на неё доброжелательно и терпеливо, приветствуя в своей фантасмагории огней.
На площади перед Shinjuku Toho Сатоко ела вафельный рожок и наслаждалась нежными объятиями любимого, как вдруг она увидела ее. Минэ, тот самый призрак оперы, который стал излюбленной легендой школьного учителя. «Принцесса, превратившаяся в тыкву» - так могла бы называться ее история. Пусть превращение себя не оправдало, после Кафки ей не привыкать к сюрпризам, но реальная Минэ, девушка из плоти и крови, если и напоминала тыкву, то лишь ту, которой на роду написано перерасти карету и съесть живьем приправленную балом Золушку. Она была прелестна: одежда и мейкап в стиле джирай-кей (девушки-мины) подчеркивали ее яркую, заносчивую красоту. Минэ победно шествовала, а не проходила мимо. Вокруг нее толпились разодетые подростки, но на ее почти что голливудском фоне они смотрелись блекло и искусственно, как паль на одной полочке с оригиналом. Каждое выражение ее лица позировало для таблоида, не меньше. Всеобщий резонанс вокруг ее фигуры был понятен: у Королевы Маб в Тик-токе сотни тысяч фанов. Ее кружочки собирают миллионы глаз.