Мария Шилова – Коллекционер тишины (страница 3)
— Кто там? — спросил он, не открывая.
— Открой, не бойся. Это по делу.
Голос — молодой, звонкий, женский. Незнакомый.
— Назовитесь.
— Журналистка. И у меня есть то, что вы ищете. Про Алису.
Пётр открыл. На пороге стояла девушка лет двадцати пяти, в короткой дублёнке и вязаной шапке с помпоном, из-под которой выбивались рыжие, не расчёсанные после ветра волосы. Она тяжело дышала — будто бежала или нервничала. В руках — старый диктофон, чёрный, поцарапанный, из тех, что вышли из употребления лет пять назад.
— Вы Пётр Ильич? — спросила она, заглядывая ему в глаза. Свои — зелёные, широко посаженные — она не прятала.
— Я. Заходите.
Он пропустил её внутрь, закрыл дверь. Девушка прошла на кухню, огляделась, но садиться не стала. Прислонилась к подоконнику, положила диктофон на стол.
— Меня зовут Лена. Елена Ветрова. Алина Сергеевна — моя тётя. Это она дала мне ваш адрес. Сказала, что если я хочу помочь — только через вас и ни через кого больше.
Пётр выдохнул. Ветрова — начальница — не предупредила. Значит, доверяет. Или проверяет.
— Ладно, Елена. Что за диктофон?
— Мой. Точнее, он моего отца. Папа был звукорежиссёром на радио. Умер три года назад. Перед смертью он монтировал один семинар для студентов консерватории. Тема — «Тишина как музыкальный приём». Вёл семинар мужчина, имени своего он не называл, все обращались к нему «Маэстро». Папа записал всё на этот диктофон, потом перегнал на цифру, а оригинал оставил в столе. Я нашла его две недели назад, когда разбирала бумаги.
— И что на записи?
— Сами послушайте. — Она кивнула на диктофон. — Только осторожно. Там есть момент… меня до сих пор мурашки по коже.
Пётр взял диктофон. С ним обращаться — как с оружием. Нажал воспроизведение.
Сначала шипение. Потом голос — мужской, негромкий, с бархатными обертонами. Без возраста. Без акцента. Так мог говорить преподаватель актёрского мастерства, диктор или… проповедник.
«…вы думаете, что музыка начинается с ноты. Нет. Она начинается с молчания. До того, как композитор поставил первую паузу, до того, как дирижёр поднял палочку — была тишина. И в этой тишине — все возможные ноты. Все возможные голоса. Но мы их не слышим, потому что привыкли заполнять пустоту шумом. А настоящий музыкант… настоящий музыкант не играет. Он слушает тишину и только иногда, украдкой, добавляет звук, как специю. Потому что звук — это грязь. Но если грязи мало, она становится драгоценной».
Голос сделал паузу. А потом произнёс фразу, от которой у Петра свело живот:
«Я знаю, что среди вас есть те, кто слышит. Вы не одиноки. После лекции подойдите ко мне. Я научу вас не бояться тишины. Я научу вас любить её так, как любят единственного человека. И тогда вы поймёте… иногда, чтобы сохранить красоту, нужно убрать всё лишнее. Навсегда».
Запись оборвалась.
— Это он? — спросила Лена, глядя на Петра. Губы у неё дрожали, но она держалась. — Тот самый, который убивает?
Пётр не ответил. Он прокрутил запись ещё раз. Вслушался в интонации. Никакой агрессии. Никакого надрыва. Спокойствие, от которого стыла кровь. Человек говорил о тишине так, как другие говорят о любви. И в этом было его безумие — чистое, отточенное, как бритва.
— Елена, — сказал он, откладывая диктофон. — Ваш отец не говорил, как звали этого Маэстро? И где проходил семинар?
— Нет. Но у меня есть программа. — Она достала из кармана дублёнки сложенный вчетверо листок. — Папа иногда вклеивал такие в свои рабочие папки. Смотрите.
Пётр развернул. Обычный офисный лист, распечатка на чёрно-белом принтере. Программа семинара «Тишина как музыкальный приём», дата — два года назад, место — малая аудитория Седьмой музыкальной школы, на окраине города. Ни фамилии лектора, ни контактов. Только пометка от руки в углу: «Маэстро — частник, рекомендовала кафедра».
— Я звонила в ту школу, — сказала Лена. — Директор сменился, старые документы не сохранились. Никто не помнит никакого семинара. Будто его и не было.
— Был, — Пётр поднял глаза. — Просто кто-то очень постарался, чтобы о нём забыли. И этот кто-то — ваш Маэстро.
Он убрал диктофон и программу в папку. Потом посмотрел на Лену — на её выцветшие джинсы, дешёвые кроссовки, на её упрямый подбородок. Журналистка, значит. Без глянца, без блеска, но с диктофоном покойного отца.
— Почему вы этим занимаетесь? — спросил он прямо. — Почему не отдали запись в полицию обычным порядком?
— Потому что я хочу быть полезной, а не ещё одной заявкой в очереди. — Лена усмехнулась. — И потому что моя старшая сестра училась в консерватории. Она пианистка. И она тоже… она говорит, что иногда чувствует, будто кто-то смотрит на неё в окна. А в прошлом месяце она нашла под дверью записку. Там было написано: «Твоя музыка фальшива, но тишина твоя прекрасна. Приходи, я помогу».
Пётр замер.
— Записка у вас?
— Сестра выкинула. Испугалась. Но я сфотографировала. — Лена протянула телефон. На экране — снимок клочка бумаги. Почерк тот же, что на листке из медицинского журнала, найденном в подвале. Те же наклонные буквы, та же небрежная, нарочитая простота.
«Твоя музыка фальшива, но тишина твоя прекрасна. Приходи, я помогу».
— Вашу сестру зовут? — спросил Пётр.
— Марина. Марина Ветрова. Она уехала к подруге в Тверь на месяц. Я настояла. Сказала — не возвращайся, пока я не разберусь.
Пётр медленно кивнул. Внутри закипало холодное, методичное бешенство — то самое, которое помогало ему не срываться на родственников и не бить стены.
— Елена, вы оставляете мне диктофон и фотографию. Сами завтра же уедете из города. К сестре. Или куда-нибудь ещё, где нет консерватории, музыки и тихих незнакомцев. Это не просьба. Это требование.
— Но я могу помочь! — вспыхнула Лена.
— Уже помогли. Дальше — моя работа. — Он встал, давая понять, что разговор окончен. — Алина Сергеевна меня убьёт, если с вами что-то случится. А я пока не готов умирать. Да и вы, я думаю, тоже.
Лена хотела возразить, но передумала. Поджала губы, кивнула и направилась к двери. На пороге обернулась:
— Вы осторожнее. Он не просто маньяк. Он… я слушала эту запись сотню раз. Он верит в то, что делает. А люди, которые верят — они не останавливаются. Они идут до конца.
— Я знаю, — тихо сказал Пётр.
Дверь за ней закрылась. Он снова остался в тишине. Но теперь эта тишина была не пустой — она была полной. Полной голосов. Алисиных записей в дневнике, речи Маэстро на диктофоне, звона шайбы от старой тележки под окном.
Пётр подошёл к окну. За занавеской — двор, пустой и тёмный. И никого у фонарного столба. Но он знал — этот человек где-то рядом. Смотрит. Слушает. Ждёт.
Он взял телефон, набрал Ирину. Та взяла трубку после первого гудка — будто и не спала.
— Он был в твоём городе два года назад, — сказал Пётр без приветствия. — Читал лекцию в музыкальной школе. О тишине. Я слушал запись. Он говорит, что звук — это грязь, а тишина — чистота. И что иногда, чтобы сохранить красоту, нужно убрать всё лишнее.
— Это уже след, — голос Ирины был хриплым со сна, но моментально собранным. — Запроси списки преподавателей и слушателей за тот период. Не официально, конечно. И Пётр…
— Что?
— Он не считает себя убийцей. Такие всегда убеждены, что они садовники, удаляющие сорняки. Ты заметил, какую лексику он использует? «Убрать всё лишнее», «сохранить красоту». Это не речь палача. Это речь садовника. И его не остановит угроза тюрьмы. Потому что он уверен: он делает мир лучше.
— Я не садовник.
— Ты полицейский. Это почти то же самое. Только ты удаляешь сорняки по закону. А он — по велению сердца. Но будь осторожен. Если он понял, что ты его слышишь… он захочет, чтобы вы слушали тишину вместе.
Пётр хотел ответить, но в трубке вдруг раздался странный звук — ровный, низкочастотный гул. Будто кто-то дунул в микрофон.
— Ира? — позвал он.
— Я слышу, — сказала она. — Это не у меня. Это у тебя. У тебя в квартире кто-то есть.
Пётр замер. Потом медленно, очень медленно повернулся. В коридоре, у вешалки, висело его пальто. И из кармана пальто, куда он сунул диктофон Лены, раздавался ровный, пульсирующий звук. Кто-то активировал запись удалённо.
Или никогда её не выключал.
Он подошёл к пальто, вытащил диктофон. На маленьком экране горело: Запись. Идёт передача сигнала. Приёмник неизвестен.
Пётр вырвал батарейки. Звук оборвался. Но осадок остался — холодный, липкий, как утренний туман.
Сигнал передавался. Прямо сейчас. Всё, что он говорил Лене. Всё, что он сказал Ирине по телефону. Возможно, это слушал кто-то третий.
Он поднял глаза на окно. За стеклом — никого. Но на подоконнике, аккуратно придавленная камнем, лежала белая визитка. Её не было, когда он смотрел двадцать минут назад.
Пётр открыл раму, взял карточку. На плотной матовой бумаге — ни имени, ни номера. Только одна фраза, отпечатанная старомодным шрифтом:
«Вы слышите меня. А я вас — всегда. Маэстро».