Мария Шилова – Коллекционер тишины (страница 2)

— Я заберу тетрадь, — сказал он как можно мягче. — Это поможет.

— Забирайте. Всё равно некому читать, кроме меня. А я больше не могу. — Антонина Павловна вдруг всхлипнула, но не заплакала — слёзы кончились недели две назад. — Знаете, Пётр Ильич, я иногда включаю её скрипку. Беру в руки, провожу смычком. Она фальшивит ужасно. Потому что не она играет — я. И в этой фальше — вся моя любовь. Кривая, неправильная, но единственная.

Он не нашёл слов. Просто взял тетрадь, сунул в портфель и вышел.

В машине Пётр долго сидел молча. Потом завёл двигатель и поехал не в участок, а на набережную. Там, у старого склада, где пахло рыбой и мазутом, он достал телефон и набрал единственный номер, который знал наизусть после шести лет работы.

— Привет, — сказал женский голос. Усталый, но тёплый — как плед, которым можно укрыться. — Ты снова смотришь на воду?

— Смотрю.

— Значит, дело тяжёлое. Приезжай, я сварю суп.

— Не могу. Только что разговаривал с матерью пропавшей. Она сказала, что девочка ходила к частному педагогу. Гений тишины. Понимаешь? Человек, который записывал тишину в заброшенных церквях.

В трубке повисла пауза. Ирина — его бывшая жена, с которой они развелись три года назад, но продолжали созваниваться каждую неделю — работала музыкальным терапевтом.

— Подожди, — Пётр нахмурился и сам не заметил, как перешёл на «ты», который они так и не отучились использовать. — Я всё хотел спросить. Что вообще значит «музыкальный терапевт»? Ты никогда не объясняла толком.

Ирина тихо засмеялась — тем смехом, который всегда означала: «ну вот, опять ты за своё, но я не против».

— А ты не слушал. Как обычно. Ладно, сейчас будет ликбез. Музыкальный терапевт — это не тот, кто включает Шопена в палате и умиляется. Это клиническая профессия. Я использую музыку — звук, ритм, мелодию — как инструмент для восстановления психики. Работаю с аутистами, с посттравматикой, с детьми, которые не говорят.

— То есть ты лечишь звуком?

— Не совсем. Я помогаю человеку заново выстроить связь между телом и эмоцией через музыку. Например, если пациент перестал чувствовать страх — я не буду его пугать. Я подберу тембр и громкость, которые заставят его нервную систему отозваться. А ещё я работаю с теми, кто потерял голос. Не физически — душевно.

Пётр молчал, глядя на воду. Серая гладь реки лениво колыхалась под редкими каплями дождя.

— И зачем ты мне это рассказываешь? — спросил он наконец.

— Затем, что твой маньяк, возможно, делает то же самое. Только наоборот. Он не лечит — он заставляет замолкать навсегда. Понимаешь, Пётр, есть такая патологическая чувствительность к звуку. Некоторые люди слышат мир так остро, что каждый лишний шум — как нож. А человеческий голос — самый непредсказуемый инструмент. С ним нельзя играть по нотам.

— И поэтому он убивает музыкантов? — Пётр почувствовал, как холод поднимается от шеи к затылку.

— Не просто музыкантов. Тех, кто умеет слушать тишину. Для такого человека тишина — это высшая гармония. А любой звук, особенно чужой голос — грязь. Он выбрал Алису не случайно. Она сама писала, что ненавидит шум. Понимаешь? Он почувствовал в ней родственную душу. И… возможно, решил избавить её от страданий. По-своему.

— То есть ты считаешь, он действует из жалости?

— Я считаю, он действует из любви. Искривлённой, больной, но любви. К тишине. К музыке. К тем, кто способен эту тишину оценить. И это делает его опаснее любого садиста. Потому что садист хочет причинить боль. А этот хочет подарить покой. И он не остановится.

Пётр выключил звук, чтобы перевести дыхание. Тишина в трубке стала вдруг осязаемой — как вата. Он включил микрофон обратно:

— Ирина… А тот, кто пишет такие записки — «я забираю тех, кто умеет молчать» — он сам-то какой? Как его искать?

— Он одиночка. Скорее всего, мужчина, возраст около сорока. Высокий интеллект, но слабые социальные навыки. У него нет семьи, нет друзей. Всё, что ему нужно — это его коллекция. Он живёт в тишине. Скорее всего, в старом доме, где нет соседей. И он будет наблюдать за тобой. Потому что ты — первый, кто начал задавать правильные вопросы.

— Ты меня пугаешь.

— Нет. Я тебя предупреждаю. Пётр… будь осторожен. И не слушай тишину слишком долго.

Она хотела что-то добавить, но связь прервалась. Или он сам нажал отбой, уже не помнил. Потому что в этот момент он заметил в зеркале заднего вида тень.

Кто-то стоял у фонарного столба, метрах в пятидесяти. Высокий, в длинном чёрном пальто, с поднятым воротником. Лица не разглядеть.

Но он зачем-то поднял руку. Не махнул. Не окликнул. Просто поднял раскрытую ладонь — и замер. Как будто говорил: «Я здесь. Ты начал меня искать. Теперь я буду искать тебя».

Пётр нажал на газ. Машина рванула с места, визжа шинами по мокрому асфальту. Он гнал до самого центра, не оглядываясь, хотя сердце колотилось где-то в горле.

На светофоре, когда руки перестали дрожать, он посмотрел на папку, лежащую на соседнем сиденье. На фотографию Алисы. На листок с фразой: «Я забираю только тех, кто умеет молчать».

И понял одну простую и страшную вещь.

Молчал он сейчас сам.

И его, кажется, уже тоже выбрали..

Глава 2. Голоса из стен

Он не помнил, как доехал до дома. Въехал во двор, заглушил двигатель и ещё несколько минут сидел, вцепившись в руль побелевшими пальцами. В зеркале заднего вида никого не было. Только мокрый асфальт, отражающий жёлтый свет фонарей, и чья-то брошенная тележка из супермаркета у мусорных баков.

«Привиделось, — сказал он себе. — Усталость, кошмарный день, разговор с матерью. Нервы».

Но сам не поверил.

В подъезде пахло кислой капустой и кошачьей мочой — неизменный запах панельных девятиэтажек, где половина жильцов доживает свой век, а вторая половина сдаёт квартиры мигрантам. Пётр поднялся на четвёртый этаж, дважды провернул ключ в замке и зашёл.

Тишина.

Домашняя, привычная, но сегодня она показалась ему враждебной. Будто стены сжимались, высасывая звуки. Щёлкнул выключатель — тусклый свет люстры разогнал только часть темноты. Углы остались серыми.

Квартира была спартанской: диван, стол, стул, на столе — ноутбук, стопка жёлтых папок и кружка с окаменевшими остатками вчерашнего чая. Ни телевизора, ни картин на стенах. Только книжный стеллаж, забитый до отказа. Пётр любил порядок и ненавидел хлам. После развода он вообще старался не загромождать пространство — ни вещами, ни мыслями. Но сегодня мысли заполонили всё.

Он скинул пальто, стянул ботинки и, даже не переодевшись, сел за стол. Достал папку Ветровой, тетрадь Алисы и маленький диктофон — свою привычку фиксировать всё, что может пригодиться.

«Начни сначала, — мысленно приказал он себе. — Забудь про тень. Работай».

Он открыл дневник Алисы Королёвой на первой странице и начал перечитывать, теперь уже медленно, почти занудно, впиваясь в каждую букву. Почерк был странным — не женским, не витиеватым, а каким-то… озвученным. Будто она не просто писала, а записывала ноты. Там, где мысль обрывалась, стояло многоточие. Где нарастало напряжение — восклицательный знак, но не один, а наклонный, как смычок.

«10 сентября. Сегодня профессор сказал: «Алиса, у тебя идеальный слух, но ты играешь, как калькулятор. Нужно чувство». А что он понимает в чувстве? Чувство — это когда я выключаю свет и слушаю, как дышат вещи. Холодильник. Часы. Сосед сверху, который ходит в тапочках, но я всё равно слышу каждый его шаг. Мир не молчит, он просто говорит тихо. И только я это слышу. Это не гордость. Это… одиночество».

Пётр отложил тетрадь и потёр переносицу. «Одиночество», — повторил он про себя. Это слово било в цель. Алиса была «слышащей» в мире глухих. И кто-то пришёл и сказал ей: ты не одна. И она повелась. А потом этот кто-то сказал: ты готова. И перестал говорить вовсе.

Он достал вторую папку — ту, что дала Ветрова, с семью эпизодами. Открыл досье на первую жертву. Вероника Савельева, 25 лет, флейтистка. Пропала год и два месяца назад. Найдена… Пётр пробежал взглядом по строчкам. Тело обнаружили в реке за двести километров от города. Экспертиза: механическая асфиксия. Ни следов борьбы, ни дополнительных травм. Аккуратно. Как выключатель.

Он включил компьютер и в поисковой строке набрал: «Вероника Савельева флейта». Выскочила старая статья из городской газеты — конкурс молодых исполнителей. Фотография: девушка с длинными тёмными волосами, в белой блузке и с такой же, как у Алисы, отрешённой улыбкой. «Победительница в номинации „Камерный ансамбль“». Он нашёл видео на YouTube. Запись выступления: Вероника играет Баховскую сонату. Глаза закрыты, тело слегка раскачивается. Она не смотрит в ноты — она слушает что-то внутри.

Пётр замер, когда услышал, как на заднем плане, до начала выступления, кто-то произносит: «Сделайте звук тише, она не любит громко». Голос — мужской, спокойный, почти ласковый.

Кто сказал? Организатор? Преподаватель? Или тот, кто вёл её за кулисы?

Он переслал ссылку экспертам с пометкой: «Очистить фоновую аудиодорожку, выделить голос». Но понимал, что это надолго. Экспертиза областная, очередь — месяц. А у него нет месяца.

В дверь позвонили.

Три коротких звонка. Пётр напрягся — в двенадцатом часу ночи к нему никто не приходил. Он двинулся к двери, на ходу вспоминая, где положил табельное оружие. В сейфе. А ключ? В кармане куртки. Идиот.