Мария Шилова – Коллекционер тишины (страница 4)

Утро пришло не через окно — через зубную боль в затылке и противный, настойчивый звонок телефона. Пётр не помнил, как уснул. Кажется, он сидел за столом, положив голову на папку с досье, и провалился в чёрную, без сновидений, яму. Телефон орал уже в третий раз.

— Да, — прохрипел он, не глядя на экран.

— Ты живой? — голос Ветровой был ледяным, как всегда по утрам. — У меня тут племянница звонила, Ленка. Говорит, ты ей приказал валить из города. Молодец. Но сама она, зараза, не уехала. Сидит в общаге и строчит статью про «консерваторского душителя». Я её прибью.

Пётр сел, потёр лицо. На столе всё ещё лежала белая визитка. «Вы слышите меня. А я вас — всегда. Маэстро».

— Алина Сергеевна, у нас проблема серьёзнее, чем ваша племянница. Этот «Маэстро» знает, где я живу. Он оставил визитку на моём подоконнике. Ночью. Пока я был дома.

Ветрова замолчала. Надолго. Пётр слышал только её дыхание — редкое, тяжёлое.

— Ты ведёшь себя осторожно?

— Стараюсь.

— Этого мало. — Она понизила голос. — Я подняла архивы по Седьмой музыкальной школе. Два года назад там действительно проводился семинар для одарённых детей и студентов. Это в нашем городе, на окраине. Организатор — некий благотворительный фонд «Абсолютный слух». Фонд зарегистрирован на подставное лицо, счета пустые, закрылся через месяц после семинара. Участников — около тридцати человек. Директор школы тогда быстро уволился, новый ничего не помнит. Но осталась завуч, которая там работала двадцать лет. Сегодня у неё окно между вторым и третьим уроком. Поезжай, поговори.

— Понял.

— И Пётр… — Ветрова вдруг выдохнула по-человечески, убрав служебную интонацию. — Ленка сказала, что ты на неё накричал. Спасибо. Но если с тобой что-то случится, я твою квартиру в мусор перерою. Будь аккуратен.

Она бросила трубку. Пётр усмехнулся — Ветрова умела говорить «спасибо» только через угрозы.

Он быстро собрался: накинул пальто, сунул в карман диктофон, блокнот и пистолет. Машина завелась с пол-оборота — сегодня везло. Седьмая музыкальная школа находилась на другом конце города, в районе, который местные называли «Глушь». Дорога заняла около сорока минут: сначала центр с пробками, потом пустыри и железнодорожные пути.

Школа оказалась двухэтажным зданием из красного кирпича, с облупившимися колоннами и мемориальной табличкой в честь композитора, которого никто не помнил. Двор был пуст, только редкие прохожие торопились мимо.

Внутри пахло линолеумом и старой древесиной. Пётр нашёл канцелярию и попросил проводить его к завучу. Секретарша, пожилая женщина в очках, кивнула и указала на лестницу.

Кабинет завуча оказался тесной комнатёнкой с высокими потолками, заставленной нотами и портретами классиков.

Ирина Михайловна — маленькая, сухонькая женщина с седыми кудряшками и острым взглядом — встретила его настороженно, но без страха.

— Вы по поводу семинара? — спросила она, жестом приглашая сесть. — Я уж думала, никто не придёт. Новый директор знать ничего не знает, а старый уволился сразу после той истории. Я одна здесь, кто всё помнит.

— Расскажите, — попросил Пётр, доставая блокнот.

— Благотворительный фонд «Абсолютный слух». Приехали, провели день, уехали. Деньги перечислили на счёт школы. Вёл семинар мужчина, имени своего не называл — все обращались к нему «Маэстро». Очень талантливый, очень убедительный. Студенты его слушали открыв рот. И некоторые педагоги тоже.

— Список участников сохранился?

— А как же. — Ирина Михайловна достала из нижнего ящика стола потрёпанную папку. — Я всё храню. Новый директор говорит: «Зачем, срок вышел». А я не выбросила. Девочки, мальчики… многие потом стали известными. Некоторые — нет.

Пётр взял папку. Тридцать два имени. Он быстро пробежал глазами. Алисы Королёвой в списке не было — она пришла бы позже, частным образом. Но Вероника Савельева — была. И ещё две фамилии из досье Ветровой.

— Ирина Михайловна, вы не помните, кто из этих участников потом пропадал?

Завуч побледнела, сняла очки и стала медленно протирать их платком.

— Вероника… — тихо сказала она. — Вероника Савельева. Я читала в новостях. Её нашли в реке. И ещё Егор Морозов. Мальчик, виолончелист. Через месяц после семинара он… умер. Сказали, несчастный случай.

— Егор Морозов? — Пётр замер. — А в списке есть Елена К.?

— Елена Ковальчук, виолончель. Она жива, преподаёт в соседнем городе. А Егор… — Завуч нахмурилась. — Его в списке участников не было. Он пришёл как слушатель. Сидел в последнем ряду. Очень тихий мальчик, большеглазый. Я запомнила, потому что он потом подошёл к Маэстро и долго о чём-то говорил. А Маэстро погладил его по голове. Как сына.

— Вы не помните, что именно говорил Егор?

— Нет. Я стояла далеко. Но потом Егор перестал ходить на занятия. А через месяц — смерть. Сказали, задохнулся в подвале, играл и задохнулся. Несчастный случай.

Пётр записал имя Егора Морозова.

— Спасибо, Ирина Михайловна. Вы мне очень помогли.

— Найдите его, — сказала завуч, глядя в окно. — Того, кто это сделал. А то страшно стало. Дети музыку любят, а мы не знаем, кто из них следующий.

Пётр вышел на крыльцо школы. Моросил дождь. Вдалеке, у пустыря, стояла чёрная машина без номеров. Он заметил её краем глаза, но когда повернул голову — машина уже уезжала, утопая в серой пелене.

«Спокойно, — сказал он себе. — Машины как машины».

Но рука сама потянулась к внутреннему карману куртки, где в кобуре лежал пистоле

Он смотрел, как детектив выходит из школы. Жалкая машина, дешёвое пальто, мешки под глазами. И этот взгляд — колючий, ищущий. Таким взглядом смотрят люди, которые не умеют слушать. Они всё пытаются что-то «увидеть». Глупцы. Истина всегда в звуке.

Маэстро убрал руку с руля, выключил двигатель. Он не гнался за Петром. Зачем? Он и так знал, куда тот поедет. Волжск — соседний областной город. Мать флейты. Это правильно. Пусть копает. Чем глубже он зароется в шум чужих голосов, тем отчётливее услышит тишину.

«Ты ещё не понял, следователь. Мы с тобой играем в одной оркестровой яме. Только ты — медные духовые. А я — пауза. Самая длинная. Самая чистая».

Он достал из бардачка скрипичный ключ — маленькую бронзовую подвеску. Такие раздавал на семинаре тем, кто согласился войти в «Квартет тишины». Детям. Трое уже не носят свои ключи. Четвёртый — у пианистки. Но она уехала. Временно.

Маэстро улыбнулся и нажал на педаль газа. Чёрная машина бесшумно растворилась в тумане.

Дорога до Волжска заняла два часа. Город встретил его низкими облаками и запахом реки. Пётр почти не слушал музыку — только звук дождя по крыше и редкие гудки дальнобойщиков. Мысли возвращались к одному: как Маэстро выбирает? Зачем он убивает, если искренне считает себя «садовником»? И где грань между спасением от шума и уничтожением?

Дом Савельевых стоял на окраине — деревянный, с резными наличниками, но запущенный. Крыша просела, краска облупилась. За забором — пустой огород и старая берёза с обломанной веткой.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти, в чёрном платке и застиранном халате. Глаза — красные, опухшие, смотрящие сквозь.

— Вы из полиции? — спросила она без удивления. — Заходите. Только мужа не трогайте. Он в запое.

— Соболезную, — тихо сказал Пётр, переступая порог. Внутри пахло перегаром, старой капустой и горем — тем особенным, въедливым запахом, который не выветривается годами.

— Не надо соболезновать. — Женщина села на табурет, сложила руки на коленях. — Вы про Веронику. Я знала, что приедете. Только поздно. Год уже прошёл. Её нашли мёртвой, я схоронила. Чего ещё?

— Расскажите о ней. Пожалуйста.

Мать Вероники, Зоя Андреевна, заговорила голосом, в котором не было слёз — одна сухая, как песок, память.

— Она была тихая. С детства. Игрушки не ломала, не кричала. Когда первый раз услышала флейту в три года — замерла и слушала полчаса, не шевелясь. Я испугалась. Думала, что-то с головой. А оказалось — слух абсолютный. Музыкальная школа, потом училище, потом консерватория. Все говорили: «Ваша дочь — гений». А я видела: она не гений, она… другая. Не от мира сего. Людей боялась. Звуки резкие — боялась. Как-то раз фейерверк был, она в подвал убежала и три часа оттуда не вылезала.

— У неё были друзья? Молодые люди?

— Нет. Только флейта и преподаватель. Старый, из училища. Он её понимал. Она ему верила. А потом этот… новый появился. — Зоя Андреевна скривилась, будто лимон надкусила. — Не назвался даже. Звонил будто бы по объявлению — давал мастер-классы. Вероника сказала: «Мама, он такой, как я. Он тоже слышит тишину. Он говорит, что я могу больше, чем просто играть. Я могу стать частью искусства».

— Частью искусства? — переспросил Пётр.

— Именно так. «Частью». Я её спрашиваю: «Дочь, что это значит?» А она улыбнулась так… спокойно. Сказала: «Тишина — это тоже музыка. Самая главная. И я хочу быть в ней навсегда». Через неделю она ушла на репетицию и не вернулась. А потом её нашли в реке.

— Она говорила про какой-то проект? «Квартет тишины»?

Зоя Андреевна подняла голову, и в её глазах мелькнуло нечто — ужас пополам с надеждой.

— Откуда вы знаете? Она сказала перед уходом: «Мама, меня пригласили в „Квартет тишины“. Это великая честь. Я наконец-то буду не одна». Я спросила, кто ещё в квартете, она сказала: «Те, кто уже согласились. Скрипка, флейта, виолончель и фортепиано». Четыре инструмента. Четыре музыканта. Я потом нашла у неё в тетради список. Не знаю, зачем она его написала. Может, прощалась.