Мария Щедрина – Они слепы: Зрячий Бог (страница 6)

- Бернард, - повторил он. – Объясните мне, что случилось, и тогда я, возможно, смогу вам помочь. – Немного подумав, Мариус нехотя добавил: - Где Её Светлость?

Кучер с трудом стоял на ногах – Мариус заметил это только сейчас. К тому же, луна могла обманывать зрение, но, кажется, цвет его лица отличался от естественного. Мариус не сразу догадался перевести взгляд на его одежду, чтобы понять, что происходит. Или хотя бы на свою руку, на которой осталось то мерзкое ощущение липкой влаги. А когда догадался, чуть не упал рядом с осевшим на пол Бернардом.

На одежде, которая скорее напоминала ночь, чем день, и потому хорошо скрывала любую грязь, был виден только блеск и ещё более ночные пятна. На ладонях же…

Мариусу приходилось видеть кровь, хоть и нечасто. Выглядела она необычно и сильно отличалась от остальных вещей. Она была как маки, как губы некоторых девиц, как кусок свежей говядины или вино - но все это, вместе взятое, не могло описать её достаточно точно, как и смешанные чувства, что она вызывала. Несвежая кровь приобретала другой цвет, чем-то похожий на древесный, но намного более жуткий. А ещё у крови был запах. Редко. Палец порежешь и не почувствуешь, если не станешь специально нюхать. Но когда крови много…

А Бернард был весь в крови.

У Мариуса тошнота подкатила к горлу. Не то чтобы он ни разу не видел раненых. Совсем наоборот. В деревнях тоже порою случались несчастья: конь, взбесившись, растопчет мужчину, подросток упадёт с дерева, женщина умрёт в родах или, что хуже, погибнет вместе с ребёнком задолго до его рождения. И Мариус приходил ко всем. Никто ведь не был уверен, что простой местный лекарь справится с тяжёлой раной или болезнью. А когда не веришь, что удастся продлить близкому земную жизнь, начинаешь думать о его жизни загробной.

Вот только сейчас всё кричало о том, какая дурная кровь у него на руках и в ране Бернарда. А он явно был ранен. То была кровь, пахнущая ужасом, пахнущая кровью других. Кровь, значащая нечто более серьёзное, чем вспылившая кобыла.

Склонившись над кучером, Мариус ещё разок тряхнул его. Правда, намного аккуратнее, чтобы не навредить. Хотя едва ли Мариус мог ему навредить – бедняга был чуть жив и, кажется, уже собирался отдать душу Зрячему Богу. А пока он этого не сделал, стоило хотя бы выяснить, что случилось.

Мариуса передёрнуло от этой расчетливой, безжалостной мысли, мелькнувшей в голове. Другой Пэр сейчас начал бы молиться и исповедовать умирающего.

«Я слишком практичен для слуги Зрячего Бога».

- Бернард! – третий раз позвал Мариус. – Прошу, вас, скажите, что произошло. Кто вас ранил?

Кучер откинул потную голову, тяжело дыша.

- Корнерлендцы… - наконец прохрипел он что-то полезное. Спокойствия его слова, правда, не добавили. Скорее, окончательно напугали Мариуса. – Они зашли к нам… Госпожа… Госпожа сопротивлялась, и они… - Порывистый вздох и лунный луч, который сверкнул на щеке Бернарда тонкой дорожкой. Слеза? Что ж, не нужно быть дураком, чтобы понять, что случилось. – Я хотел её защитить… Но она сказала, чтобы я бежал к вам, месье Мариус… - Рука кучера потянулась было к ране, но обессиленно упала. – Прибежал к вашей келье… Там уже… Крики, огонь, вот и меня продырявили… Ну, думаю, помирать, так исполнить… - Он закашлялся, и Мариус увидел, что луна отразилась в ещё одном ручейке на лице Бернарда. Только не таком, как слеза. Снова кровь, теперь изо рта. Да уж, плохи его дела. Чудо, что он как-то дошёл до манора. - Просьбу госпожи, спасти вас… И я сюда.

Снова порывистый вздох, и поток слов сменился потоком крови. Мариус не мог смотреть, как вместе с ней из мужчины, лежащего на полу манора, вытекает жизнь, и одновременно не мог отвести глаза.

Весь небольшой последний монолог Бернарда Мариус промолчал. Сил хватало только на серьёзное лицо и борьбу с подступающим ужасом и удивлением. Со смертью кучера сил перестало хватать и на это. Мариусу показалось, что ноги его превратились в тряпичные. Он бы упал, если бы не привалился тяжело плечом к стене. Дыхание вырывалось из груди судорожными хрипами, будто это он, а не Бернард, спешил, раненый, от врагов к молодому Одноглазому Пэру.

Не может быть. Быть не может! Мариус жил в тихом, спокойном мирке - если не считать страх перед соверами, конечно. А тут… Корнерлендцы. Да, про них поговаривали, но и про вервольфов поговаривают, а люди в волков посреди дня не превращаются, и посреди ночи тоже! И что же… Корнерлендцы пришли, и начали убивать, и… Герцогиня де Менсон мертва? Да ведь она должна была пережить Мариуса вместе со своими историями про любовников… Как же так? Дама, которая служила неиссякаемым источником шуток и возмущения Мариуса, которая казалась почти столь же вечной, как восход и закат – и мертва. И кучер её истёк кровью почти на руках у Мариуса. Потому что она, эта смешная развратная госпожа, вспомнила о Мариусе в свой последний час.

Мариус много думал о том, что в один из дней его спокойная жизнь кончится. Но и предположить не мог, что вот так! Он думал, что кончится, именно его жизнь. А над деревушкой всё также будет всходить солнце, всё также Бернард будет говорить про своих детей теперь уже новому Пэру, а герцогиня – флиртовать с ухажёрами. Анна также будет готовить, а ее дочурка – помогать больной матушке. А потом, через несколько лет, Люси подрастёт и найдёт себе достойного мужа…

Анна. Её дочь. Мариус словно очнулся от своего первого оцепенения.

Он плохо понял сбивчивые объяснения кучера, но, кажется, он сказал, что вся деревня в огне, а жителей убивают. И что келья Мариуса тоже… А там, в соседней комнате…

Мариус живо представил утомленное лицо служанки и детское, только начавшее окрашиваться во взрослые черты – её дочери. Он помнил лица всех жителей деревни, всех до единого, но в голове всплыли именно эти два. И почему-то он не мог допустить даже мысли, что две этих женщины уже мертвы. Они столько трудились для него, Мариуса. Он должен их спасти, непременно должен. А иначе что он будет делать? Он итак живёт бесполезную, в общем, жизнь, и то без удовольствия. Ужас вдруг сменился спокойствием, а рассеянность – поразительно твёрдым решением.

«Или я спасу Анну и её дочь, или погибну вместе с ними. Пусть Зрячий Бог, если он все-таки существует, подаст знак, что делать, в лице их жизни или смерти».

Мариус распахнул дверь. И тут только вспомнил о Румате, который всё последнее время молчаливой тенью наблюдал за происходящим. Он тоже предупреждал Мариуса, но как мальчишка связан с корнерлендцами, думать не хотелось. Мариус разберётся с этим позднее, если переживёт эту ночь. А пока он позаботится, чтобы чей-то богатый сынок пережил её точно.

- Сидите здесь и не высовывайтесь, месье Румата! – выкрикнул он, смотря на спрятавшуюся в тени скамеек фигурку, но видя только пылающую деревню, полную бандитов. – Если услышите малейший намёк на опасность, бегите. Или через дверь, или бейте стекло, вы это сможете вашей тростью. Уходите как можно дальше от Бреборда, если я не вернусь к рассвету!

- Не ходите туда, всё равно никого не спасёте, - просительным тоном ответствовал мелодичный голосок.

Но Мариус не пожелал его слышать.

* * *

Пожар и хаос не были предсмертным видением раненого в более мирных обстоятельствах кучера, как какой-то крохотной частичкой души надеялся Мариус. От манора до деревни идти было не больше пяти минут, и уже на середине пути он услышал крики и почувствовал острый, царапающих запах гари. Его чуть не затошнило, а руки, всё ещё окровавленные, затряслись хуже прежнего.

Мариус понятия не имел, как собирается спасать Анну, Люси или кого-то еще в таком состоянии. У него даже оружия не было – молоток так и остался в маноре. В любой другой момент Мариус, наверное, не узнал бы в запинающемся о все ветки на бегу, ни о чем не думающем человеке себя. Но это был он. Не знающий что делать и потому действующий по воле чувств, а не разума, Мариус. Мариус, который раньше всегда умудрялся сохранять холодную голову.

Огонь он увидел издалека. Там, где прежде стояли небольшие домики из камня и дерева, теперь вздымалось и плясало буйной ведьмой что-то огромное, жуткое, одновременно слишком мёртвое и слишком живое, чтобы быть настоящим. Это пламя походило на огоньки свечей или печи также мало, как Мариус сейчас походил на себя обычного.

Подойдя ближе, он увидел среди огня небольшие островки, по которым сновали люди. Когда-то эти маленькие полоски земли можно было назвать дорогами. Неказистыми, протоптанными, а не из плитки, как в городе, но дорогами. Тогда, кажется, в прошлой жизни, но на деле ещё вчера, они выглядели совсем иначе. Люди, впрочем, тогда тоже вели себя по-другому.

Корнерлендцы или просто какие-то воины рыскали по деревне грозными хищниками. Из домов, не успевших погрузиться в пламя полностью, они выносили еду и вещи, а потом швыряли в окна для воздуха горящие факелы. Хватали крестьян за волосы и, смеясь, чуть не тыкали их лицами в огонь, заставляя смотреть на полыхающие жилища – при том, что большая часть бедняг ничего не видела, просто так, чтобы те корчились от страха. Крестьян, которые кричали слишком громко от боли и ужаса, пронзали саблями насквозь.

Некоторые пытались сопротивляться, стоило отдать им должное. Пока Мариус наблюдал, не в силах пошевелиться, по крайней мере несколько мужчин заградили собой своих жён и дома. Они наставляли на врагов длинные кочерги, острые вилы, кто-то даже сам смог раздобыть факел… Но что такое необученный крестьянин, да ещё слепой, против зрячего вояки? У Мариуса потемнело в глазах, когда он увидел, как одного такого храбреца с лёгкостью убили, разрубив почти пополам. Второго сбил с ног по велению всадника конь, ещё и пару раз найдя на руки крестьянина копытами. Стонущего беднягу бросили в его же полыхающий дом. Третьего оставили в живых, но лишь до тех пор, пока его дочерей… Мариус отвернулся.