Мария Щедрина – Они слепы: Зрячий Бог (страница 4)
Когда Мариус почувствовал, что глаза его начинают слипаться от усталости, то снова ощутил на себе взгляд Руматы. Он так и не мог понять, зрячий Румата или слепой, действительно ли видит, или просто достаточно самонадеян и ловок, но пялиться на него в ответ, чтобы проверить, не решался. Однако, как бы то ни было, ощущение чьего-то взгляда не доставляло удовольствия. Мариус поежился, и накативший было сон как рукой сняло.
Румата будто этого и ждал. А может, для того и смотрел. Если он все-таки был способен смотреть, конечно.
- А как же вас зовут, месье Одноглазый Пэр? - поинтересовался он. И, как бы смутившись, тут же пояснил: - В первом же маноре, который попадётся после вашего, я попрошу другого Одноглазого Пэра молиться Зрячему Богу о вашем здоровье.
Мариусу не хотелось говорить. Казалось, тихая, величественная прохлада манора рассыплется в прах, стоит ему открыть рот. И уж тем более произнести своё имя. Его Мариус не любил, как и многое другое, связанное с ним. В переводе с древнеардийского Мариус значило «могущественный», и в качестве имени для провинциального зрячего Пэришки, трясущегося от малейшего упоминания соверов, звучало как насмешка.
Однако Румата говорил так возвышенно и вежливо, что Мариус решил если не говорить прямо, то хотя бы ответить в тон ему:
- Возможно, ночь так влияет на меня, месье Румата, но отчего-то кажется, что вам под силу угадать это.
В конце концов, если он бребордец, то наверняка слышит на каждом балу трескотню герцогини де Менсон о чудеснейшем юном Одноглазом Пэре. А если нет, то Мариусу едва ли что-то будет от такой уклончивости – завтра мальчишка продолжит свой путь, а через пару дней о нём и не вспомнит. И уж, конечно, не станет просить о нём Зрячего Бога. Учитывая, что Мариус Румату никогда прежде не видел, он склонялся ко второму варианту.
Мариус думал, что Румата отшутится или продолжит допрос из праздного любопытства, но тот вдруг сменил позу. Не успел Мариус понять, что происходит, а Румата уже не сидел расслаблено, вытянувшись в струнку, а склонился над ним, будто лекарь, изучающий больного.
Мариус с трудом сдержался, чтобы не отпрянуть. Лунный свет падал на нежное, как лепесток розы, почти детское личико Руматы, и сверкал в его глазах. Не пустых, как у большинства ардийцев! В центре глаз были точки, похожие на крохотные бездны, а окружало их нечто вроде колец, напоминающих безоблачное небо. Любой корнерлендец мог бы описать это иными словами, но Мариус понятия не имел, как называются эти странные штуки в глазах. Он знал только, что у него такие же, только кольца больше похожи на древесную кору. А ещё знал, что это показатель – перед ним дурной человек. Неправильный. Зрячий. Такой же, как он, Мариус.
А Румата продолжал проницательно и бесстыдно его разглядывать. Наконец на его мягких губах заиграла улыбка.
- Мариус, верно? – с азартом ребёнка, который наконец вспомнил ответ на трудный вопрос учителя, спросил он.
Вот теперь Мариус отшатнулся. И явственно ощутил, как по его лбу холодным потом стекает отступивший было страх. Доводы, что мальчишка может быть местным и знать его имя, отчего-то испарились из головы. Либо Румата устроил слишком хороший спектакль, либо…
Неужели все-таки читает мысли?
«Нет. Нет», - начал было привычно успокаивать себя Мариус. - «Это всё де Менсон рассказала ему. Может, он тоже её любовник…».
Но это не помогло. Мариус сам не заметил, как это произошло, но в какой-то момент он расслышал сорвавшиеся с его собственных губ слова:
- Да кто вы такой?
Голос его, не в пример бешено колотящемуся сердцу, прозвучал очень уж тихо. И сипло. Мариус облизнул губы и ощутил, какими они стали сухими. Горло тоже пересохло, как ручей в сильный зной.
Румата посмотрел на него с изумлением. Сдвинув такие же солнечные, как и его шевелюра, брови, он нахмурился. Затем до него, кажется, дошло, что он напугал Мариуса. По крайней мере, он вновь вернулся в ту позу, какую изначально занял на скамье. Мариус всё это время сидел молча, не шевелясь, словно любое его движение могло превратить чересчур догадливого незваного гостя в совера.
- Вы меня испугались, месье Одноглазый Пэр, - наконец удивлённо проговорил Румата. – Но ведь вы сами задали вопрос, а я только на него ответил. Не стоит задавать вопросов, на которые не ждёте ответа. К тому же, как я уже сказал, я ответил на вопрос, - с удивленного тон Руматы сменился на прежний, озорной. Он наклонился вперёд и повернул голову, снова впившись небесными зрячими глазами в Мариуса. Теперь он, правда, по крайней мере сохранял приличное расстояние. То, какое должно быть между Пэром и юным путником, остановившимся в маноре на ночь. - По-моему, теперь ваша очередь. Скажите, кто
Мариус нахмурился. Потом провёл рукой по лицу и своим длинным, того же цвета, что и деревья за пределами манора, волосам. В нём боролись желания убежать, схватить за шкирку и выкинуть отсюда наглого чудака-мальчишку и… Набраться терпения, остаться и продолжить разговор. Испуганное сердце и раздражённый разум подсказывали первое и второе, но Мариус, немного подумав, выбрал третий вариант. Юноша необъяснимо пугал его, но пока не представлял опасности. Выгонять же… Зрячий Бог велел своим последователям быть терпеливыми. Какой Мариус Пэр, если он способен выслушивать истории о любовных похождениях, но не в состоянии выдержать молодого гостя, который наверняка наслушался корнерлендских историй о каких-нибудь медиумах и решил изобразить из себя кого-то похожего, перчинки ради – перед слугой Зрячего Бога.
- Я – Одноглазый Пэр, - медленно, всё ещё силясь утихомирить сердце, которое думало не так быстро, как голова, отвечал Мариус. – Моё имя Мариус, как вы угадали, хотя мне неизвестно, каким образом. Я сирота, фамилии у меня нет. Воспитали меня в маноре при деревне Верхняя Буваза, поэтому, если угодно, можете звать меня Мариус из Бувазы или Мариус из Бреборда. Этого довольно?
Он надеялся, что на этом Румата отвяжется от него. Наверное, Мариусу уже пора было привыкнуть к тому, что этот юнец слишком навязчив. Совсем позабыв о правилах поведения в маноре, Румата закинул ногу на ногу. Его дорогой сапожок сверкнул корнерлендскими украшениями в свете луны, как совсем недавно сверкнули глаза. Пожалуй, учитывая, что луна сегодня прорезáлась в небе тонким растущим серпом, не слишком ярким, это было даже странно.
- Нет, - с улыбкой покачал он головой. На Мариуса Румата больше не глядел, обратил всё внимание на свою странную травяную трость. Он повертел её в руках, будто впервые узнав о её существовании, и лишь затем продолжил: - Вы сказали, что вы Одноглазый Пэр. Но Одноглазых Пэров много, а вы один. Мариус из Бреборда… Или из Бувазы. Уже лучше, но уверен, и таких набралось бы несколько. Значит, это всё ещё не вы, - продолжая улыбаться, Румата отложил трость и вновь посмотрел на Мариуса. – Так кто
Мариус задумался. Эта игра ему не нравилась, особенно учитывая, что давно наступила ночь, и ему страшно хотелось спать, а отвечать на странные вопросы странного юного господина не хотелось совсем. Однако слова Руматы показались ему любопытными.
«Ну и кто же я? Что ему ответить?».
Перед Мариусом пролетели кусочки его недолгой, однообразной, жалкой жизни. Вот он – дитя, которому сердобольная старуха, моющая полы в маноре, отвешивает пощёчины за то, что снова проболтался о своём зрении. Это, мол, опасно, маленький дурачок, убьют, не посмотрят, что ты шестилеток. Вот он – подросток, худой, сколько бы не съел, и уличные мальчишки смеются над ним, потому что он поёт в Зрячем Хоре вместе с девицами и чистит овощи на обед со старухами. А вот - юноша вроде Руматы, что до рассвета сидит с книгами. Старыми, которые читают глазами, и новыми, что читают пальцами. И, наконец, мужчина, только какой? Пэр, которому нельзя ни заводить жены, ни иметь детей, который в холод идёт через всю деревню провожать умирающего, а в жару – благословлять новорожденного. Который рано или поздно попадётся соверам, потому что зрячий. Который не может найти утешения даже в вере, как это делают все Одноглазые, потому что как верить в Зрячего Бога, если он не способен узреть кого-то вроде Мариуса и хоть немного облегчить его тяжёлую, как пухлый старый том, и безвкусную, как таблетка лекаря, жизнь?
Ну и кто же он?
«Неудачник», - подумал Мариус.
- Одноглазый Пэр, - упрямо повторил он вслух. Пусть Румата снова прочтёт его мысли или смирится с тем, что Мариус слишком бестолков, чтобы понять суть его вопроса.
Пока Мариус думал, Румата снова начал вертеть в руках свой посох. Услышав его ответ, он вздохнул. Правда, скорее сочувствующе, чем снисходительно. Или Мариусу так показалось.
- Хорошо, - ответил он и вдруг потянулся. Сладко, сонно, будто кот. – Я отвечу вам также, как вы ответили мне. Кто я? Я Румата. Фамилии не ношу тоже, но по иной, чем вы, причине. Я богат и многие меня любят. Впрочем, немало и тех, кто придушил бы меня во сне, если бы узнал, что я рядом. Я много знаю, а то, что не знаю, могу угадать. А ещё, - он снова потянулся, - я хочу спать. Пожалуй, поздновато для подобных диалогов.